Может быть, оттого, что сирень за окном расцвела и ночью одурманила, а может, травка какая в табак попала, только чудной сон приснился Барласу - нежный какой-то, весь в поцелуйчиках, как будто даже спрыснутый одеколоном. Там, во сне, читает Барлас газетку, на нем такая белая, как черемуха, рубаха, а рядом, спиной к нему, женщина худенькая стоит и говорит:
- Они, наверное, уже не придут в себя...
- Кто?
- Да розы...
Потом шел совершеннейший бред. Два пацана, одетые в матроски, залезли к нему на колени и стали умолять рассказать про какого-то там Нансена-Амундсена. Дверь открылась, вошла школьница в белом фартуке и протянула ему на подносе голубую записку: "Позвоните, когда вернетесь в Рим. Обязательно купите воскресную "Униту".
Барлас до полудня курил, лежа на топчане, и вспоминал:
- Хе! Гляди-ка, Рим... Тут до Казани доедешь - и то спасибо! А до Рима и во время войны не доходили.
Татарская деревня Шувази, в которой жил Барлас, была обитаема только летом, когда грибы появлялись. А зимой, кроме Барласа да старухи-гадалки, никого тут не было. Жили они на разных концах деревни и виделись только издали - помашут друг другу рукой, мол, живы еще пока, и всё.... Но как только Барласу приснилось такое, собрался он к старухе, взял рыбки соленой - угостить - и пошел.
- Снится мне, Долорес-апа, будто сижу я в кресле, в белой рубахе, все газету какую-то заграничную читаю и все-то в ней понимаю! А тут баба одна крутится, нет, жэ-энщина, и цветочки водой брызгает...
Он плеснул себе мутной самогонки, зажмурился и тут вспомнил про высокую бутылку, которую женщина во сне поставила на скатерть. Барлас мог сейчас по запотевшему окну написать по памяти это заморское словечко: "Whiskey".
Долорес-апа, оборвав вечное свое нашептывание, сказала:
- Если приснится еще, стукни ее по голове и скажи так: суга батсын - бака булсын*. Семь раз повтори!
Пришел он снова через неделю.
- Это, вчера я во сне, ну, опять напился ихней водки, - Барлас указал рукой куда-то за леса - за горы. - Вот, ей-богу, трезвый лег, это она меня напоила... Ну, проснулся поздно - косой, как заяц! И пьяный как-то не так. Чувствую, все загорается во мне, гудит и поет... Я по утрам теперь плакать хочу!
- Чего ж не стукнул-то? - удивилась гадалка.
- Забыл...
Женщину ту звали странно - Ортанс, и была она ему верной женой. "Вот так-то, - ухмылялся Барлас, - во сне я, значит, женатый, а наяву бобылем!"
Долорес-апа дала ему бутылек с настоем. Два дня попил он по глоточку ее варево, помутило-помутило, и вдруг приснилась сама Долорес: будто хлещет его крапивой и шепчет невразумительное: пери, пери, кит моннан!** - и так весь сон...
Вылил Барлас остаток зелья в землю. Ходил весь день злой, даже кота своего Себастьяна обидел. Но ночью снова пришла к нему Ортанс, взяла его за руку, успокоила, и он проспал до обеда. Они калякали в сумерках избы по-французски. Потом долго в ушах стояло это приятное: же-же-же, лю-лю-лю... Ортанс игралась с ним - целовала в ухо, а он хихикал, как ребенок, и принимался считать пальцем ее позвонки, начиная от самой шеи, - раз, два, три...
Барлас теперь и днем ходил сонный. Делал в забытьи какие-то дела, поливал до болота огород. Потом шел к колодцу и кричал туда матерные слова.
Зимой, когда пурга замела избушку доверху и дом трещал под тяжестью снега, Барлас женился на Долорес-апе. Не такой уж и старой оказалась гадалка, было ей тридцать пять или около того. Протоптал он к ней тропинку и, балансируя, как канатоходец, перетаскал свои нехитрые пожитки: хмурого кота Себастьяна, малиновые корешки в мешочке (горят в печи красиво), берданку и тяжеленный черный баул.
Натопила она баньку. Сняла с себя бусы рубиновые, яркие тряпки, поддала жару-пару, чтобы скрыть наготу, и молча исхлесталась веником. Разгладила морщины, намазала волосы жиром и поглядела на мужа своего свежо и молодо:
- Ну что, Барлас, потрешь, что ли, спину?
Он выскочил из бани, как ошпаренный. Осушил черпак кваса и спрятался под одеяло.
...Ортанс направила черную струйку в чашку:
- Поешь горячих булок с маслом?
Он с легким нажимом опустил тяжелый серебряный нож в желтый шар масла и пропел на самодельный мотив: "Озябший чай и булки с маслом его встречают на столе, и на лице его угаслом..."
- Когда ты собираешься в Рим?..
Так и жили они, не мешая друг другу: Ортанс - во сне, Долорес-апа - наяву. Только иногда из своих роскошных снов Барлас случайно тянул за собой в эту жизнь странные серебристые нити...
Так, вдруг его тело начинало благоухать духами Ортанс. Он принюхивался к рукам, к рубашке и недоумевал. Иногда в избе возникала и с шумом проносилась свежесть роз или ни с того ни с сего обдавало лицо жаром кофейных зерен.
Долорес-апа настораживалась и бросала, на всякий случай, пучок полыни под топчан. А Барлас выходил на крыльцо, обкуривал себя едким дымком и, морщась, думал о том, что вот ему ни к черту не нужна ни эта корова с парным молоком, ни самогонка даже, ни Долорес со своими куриными пирогами... Да и от себя самого он теперь шарахался, как от черта. Как-то сидит, подносит самокрутку к губам и с удивлением глядит на эту чужую руку с желтыми, высушенными табаком пальцами. И будто спрашивает его кто-то: "О чем грустишь, Барлас? Чего не успокоишься никак?"
...В тот день с утра он курил на веранде душистую сигаретку, а Ортанс собирала черную вишню для варенья. Она ныряла в своем белом платье в глубокой зелени и возникала то здесь, то там. Махала ему рукой, что-то кричала, но он ничего не слышал из-за шума листьев.
Потом она вышла к нему утомленная, с полной корзинкой крупных вишен. У нее на груди расплылось бордовое пятно.
Вечером, часу в седьмом, приехали гости. Дом наполнился шумом: звон разбитого фужера, глупый смех....
Ночью гости собрались купаться - при звездах, а он остался, сказавшись больным.
Сидел в своем дачном кабинете, некоторое время выписывал цитаты для научной статьи. Достал из книжного шкафа книгу в зеленом сафьяне, открыл на закладке и прочел: "Город пришел в упадок и опустел. В 1557 году из 40 тысяч жителей в Казани осталось лишь 6 тысяч татар..."
И вдруг дача содрогнулась от крика: "Барин! Ба-а-а..." Белые напуганные листы разлетелись по комнате, чернила с шумом впитались в сукно...
Он se redressa haletant, et....***
Барлас вскочил с кровати и упал на четвереньки, тряся мокрой головой. И снова послышалось это жуткое: "Ба-арин!" Он подбежал к окну и увидел, как медленно надвигается на него белесое облако. Оно проплыло сквозь кусты и заросли малины и, отделившись от ветвей, накрыло Барласа тенью.
Он похолодел, узнав ее в сумерках по тому, как она зябко кутала плечи (Долорес-апа пробормотала сквозь сон: "Полстакана лопухов!")
- Я намочила ноги - такая роса!
- Я вынесу тебе галоши...
Он дотронулся до нее. И пальцы сразу, почуяв родное, близкое, нырнули в стянутые пучком волосы, привычно выдернули шпильку и выпустили на Барласа поток волос, пахнущих рекой.
- Вот мы и вместе!
- Ортанс! Je vous aime... Je...****
- N'etes pas faites... pair vegeter ici!*****
На берегу мутной реки участковый обнаружил галоши. В одной из них, к своей радости, он нашел розовую ленточку - все, что осталось от роскошных снов Барласа, - и положил в серую папку. На песке были хорошо видны следы, мужские и женские, уходящие в воду.
- На лодке уплыли... А куда - один черт знает, - заключил он и поехал к Долорес.
На захламленном чердаке участковый споткнулся о старый черный баул. Узел легко разомкнулся, и толстые пальцы нырнули в тайное. Отбросив истлевшую манишку, воротник-стоячок и расползающийся том Метерлинка, они ухватили кипу фотографических снимков. Полетели в сторону мальчики в бескозырках, виды Версаля и Сен-Женевьев-дю-Буа... В руках остался лишь снимок с полустершимся вензелем: "Фотограф Булл из Парижа", где была запечатлена молодая чета. Дама утопала в глубоком кресле. Белая, как снег, рука барина покоилась на ее плече. Среди старых журналов было найдено прелюбопытнейшее письмо:
"Я приду, схвачу Тебя за руки и никуда не отпущу. Посмотрю Тебе прямо в глаза, и Ты все, все поймешь...
Сладким вином на прощанье -
Кипрским вином напою!
Выпьем за наше свиданье,
Выпьем за удаль мою.
Это старый романс. Ты пой мне романсы, я их больше всего люблю... Тут только одно лишнее - "на прощанье". Я прощаться не хочу. Помучился - и будет. Обнимаю Твою талию, целую Твои губы. Твой. 1903. Бад-Наугейм".
Участковый разложил перед вдовой доказательства своей версии и, откручивая вобле голову, спросил:
- Ну что?
Долорес-апа долго разглядывала снимки, даже принюхивалась. Дотронулась и до письма, но вдруг сказала уверенно:
- Не его это!
- Да? - взорвался участковый. - А следы на реке?
- Много там всяких ходит. Перепутал ты следы...
- Эх, глупая ты баба!
Уже на пороге он вспомнил о ленточке и, протягивая ее, многозначительно произнес:
- Ширше лафа! Во всех преступлениях всегда виновна женщина! Так говорят, между прочим, французы!
Долорес-апа не поверила ни единому слову, а все же ленточку сожгла, пепел аккуратно собрала в бумажку и кинула в уборную.
- Утоп мой Барлас, - сказала она, глядя на самовар, - вижу его на дне, зацепился он за корягу одну.
Весной родился у нее мальчик. Легко родился, без боли. "Вот и весточка мне от Барласа!" - обрадовалась она и припомнила давнишний разговор:
- Барлас, как бы ты хотел сына своего назвать?
- А ты?
- Мубарак, в деда.
- А я - Антуаном!..
Так и назвала мальчика, хоть и была против. И в летнюю пору многим грибникам приходилось слышать занесенное в глубину марийских лесов красивое и непривычное для уха:
- Антуан! Себастьян! Домой!!!
Перевод:
**** Я люблю вас... Я...(фр.)
*****Вы не созданы для прозябания здесь! (фр.)
Не пропустите самое интересное в Max и Telegram-канале газеты «Республика Татарстан»
Больше статей и новостей в «Дзен»
