Георгий Цхвирава стал главным режиссером Казанского ТЮЗа два года назад. Тогда театр, можно сказать, заново родился после сильнейшего пожара, разрушившего не только здание, но и надежды многих актеров на продолжение оригинальных творческих открытий и решений. С приходом нового режиссера в городе пошли разговоры о создании элитарного театра, которые достигли апогея после появления в репертуаре ТЮЗа абсурдистской пьесы Томаса Стоппарда "Розенкранц и Гильденстерн мертвы".
Мы предлагаем беседу с Георгием Цхвиравой, в которой он поделился своим видением театра и творческими планами ТЮЗа.
- Георгий Зурабович, зрители успели познакомиться с вашими работами, и они их заинтересовали. Какие события произошли в ТЮЗе за время вашей деятельности в Казани?
- Самое главное событие - это открытие театра после реконструкции. С тех пор нам удалось сделать шесть новых спектаклей, несмотря на то, что мы практически не имеем помещений для цехов и необходимого количества гримерок.
- Сейчас много говорят о кризисе театра...
- Про кризис говорят всегда. Мне кажется, наоборот, - в театр пошли зрители. Я слежу за театральной жизнью вообще в России. В Петербурге работает Лев Додин, в Москве творят Петр Фоменко, Григорий Козлов, Анатолий Праудин и другие. Интерес к театрам огромен. На их содержание и реконструкцию тратятся большие деньги, появляются новые театры. Лишь в Москве за последние годы построены замечательный центр Мейерхольда и "Школа драматического искусства", которой руководит Анатолий Васильев.
- Радуясь внешнему благополучию, нельзя не отметить, что со сцены фактически исчезла современная драматургия. С чем это связано?
- Любой театр мечтает о современной пьесе, потому что выразить себя по-настоящему и актеры, и режиссеры могут только в спектакле, который отражает твое время. Так в свое время возник МХАТ. Это для нас "Чайка" - классика, а для МХАТа это была пьеса современного автора. Конечно, все мечтают, чтобы такие авторы появились. И мы над этим работаем. Правда, пока мало что получается. Но планы у нас большие. Недавно были на фестивале в Самаре, где проходил семинар современной драматургии. Там я видел интересные спектакли, например, по пьесам Михаила Угарова. Другое дело, что современные авторы поднимают такие проблемы, которые, возможно, стоило бы решать на малой сцене. Пока мы лишены такой возможности. В нашем ТЮЗе малая сцена запроектирована, даже почти построена, но строительство законсервировали из-за отсутствия средств. Когда она будет, то одной из приоритетных задач станет постановка современных пьес.
- А в целом в чем вы видите цели и задачи ТЮЗа?
- У меня вообще отношение к театру специфическое, не всем понятное. Я категорически против, когда к театру относятся как к фабрике бытового обслуживания, некой прачечной. Мы не прачечная, иначе подчинялись бы другому министерству. У нас, конечно, существуют планы по зрителям, по спектаклям, которые мы стараемся выполнять, хотя мне кажется, что в искусстве это вещь не совсем нормальная. Главное - не количество зрителей, а вопросы качества. Театр юного зрителя должен работать на будущее, воздействуя на воображение ребенка. Ведь раньше, когда ТЮЗов не существовало, родители водили детей в тот же МХАТ смотреть... Ибсена.
Если уж ставить спектакли для юного зрителя, то по Шварцу, Чуковскому, Маршаку и другим замечательным писателям. Иначе напрасно потратятся государственные деньги и возникнет циничный подход: "А вон наши "полтинники" идут!" (по цене билета. - Д.К.). Такая позиция ничего хорошего детям не принесет.
- Благодаря вашим, как вы выразились, специфическим взглядам на театр в репертуаре и появилась постмодернистская пьеса Томаса Стоппарда?
- Я считаю, замечательно, если подростки познакомятся с этим драматургом благодаря переводу Иосифа Бродского. Все-таки это не самый плохой поэт двадцатого века (улыбается). У нас как-то так сложилось в театре, что поставили "Розенкранца..." в переводе нобелевского лауреата, сейчас репетируем "Тойбеле и ее демон" Исаака Башевис-Зингера, тоже лауреата Нобелевской премии.
- Вы довольны реакцией зрителей на "Розенкранца..."?
- Надо работать. Я не зрителем недоволен. Проще всего сказать: "А, это публика ничего не понимает". Мы стараемся. Конечно, трудно, потому что я пошел по самому сложному пути, не выбросив ни единой реплики Стоппарда. Даже сам автор согласился переделать собственную пьесу, чтобы снять по ней фильм. А мы сократили только финал, причем уже после премьеры, потому что он получился, как нам показалось, двойным.
- В Казанском тюзе периодически возникала проблема с репертуаром для подростков. Какой сейчас вы видите свою аудиторию?
- Прелесть ТЮЗа в том, что он охватывает очень широкий слой населения. Что касается аудитории, то, во-первых, существуют традиции, которые не следует нарушать. Я пришел в театр, который до пожара возглавлял Борис Цейтлин. Это был молодежный театр, и сейчас он таким остается, хотя детских спектаклей мы играем достаточно.
Во-вторых, я уверен, что, если спектакль поставлен талантливо - скажем, "Буря" Шекспира, - он будет и для подростков. Но часто сталкиваешься с подменой, когда берут литературу о подростках и говорят, что это для подростков. Это неправильная позиция! У моего сына в четырнадцать лет настольной была книга с повестью Хармса "Старуха", к которой я сам долгое время боялся подступиться.
- Но ведь далеко не вся публика состоит из начитанной молодежи, знающей Хармса, Стоппарда, Киноситу. Спросите у школьников, откуда взяты имена Розенкранц и Гильденстерн, и большинство вам не ответит, потому что не читали шекспировского "Гамлета".
- У меня есть теория, согласно которой надо делать спектакли для зрителей разного уровня. Пусть кто-то для начала поймет пьесу на уровне подзатыльника, но кто-то унесет со сцены умную мысль. Посмотрите на Чаплина. Многим смешно, когда ему в лицо попадают тортом, но есть люди, понимающие трагедию маленького человека. Все надо выращивать, и зритель - не исключение.
- Но стоит ли начинать со Стоппарда? Даже Георгий Товстоногов, придя в БДТ, начинал с детективов...
- О Товстоногове мне не говорите. О нем я знаю все, тем более что ставил у него дипломный спектакль. Там была другая история. До Товстоногова БДТ возглавляли каждый год по шесть режиссеров, которых "съедали" и назначали новых. Да, с его приходом сначала долгое время ставили водевили, мелодрамы, комедии - для привлечения публики. И когда она пришла, Товстоногов поставил "Идиота"... У нас ситуация другая. Хороший театр, который получал за свои спектакли государственные премии, в одночасье перестал существовать. Актеры, почувствовавшие вкус победы и успеха, в одно мгновение опустились на самое дно. Театр сгорел, рухнул. И чтобы поднять его до прежнего, довольно высокого уровня, я специально взял одну из сложнейших пьес мирового репертуара. Кроме того, нам не надо, как Товстоногову, заманивать зрителя. План, как я уже сказал, мы выполняем на сто процентов, и этому есть логичные объяснения. Во-первых, ТЮЗа не было шесть лет, и по нему соскучились. Во-вторых, наш зал очень мал для миллионного города, всего 250 мест.
- Что увидит ваш зритель в этом сезоне?
- У меня есть планы создать в театре рубрику "Сказки народов мира". К новому году мы выпустим "Журавлиные перья" Дзюндзи Киноситы. Думаю, если сегодня поставим японскую сказку, на следующий год - грузинскую, затем - индийскую и так далее, это будет интересно. После нового года театр покажет "Тойбеле и ее демон" Исаака Башевиса-Зингера. Весной молодежь театра вместе с молодым режиссером Евгением Казанцевым сыграет "Прощание в июне" Вампилова, а я тем временем займусь "Дядей Ваней" Чехова. И не говорите, что если это школьная программа, то подросткам спектакль будет не интересен. Смотря как сделать. Вот вам ручка, бумага... Напишите, пожалуйста, "Я помню чудное мгновенье", как Пушкин. Всего тридцать три буквы! Нет, вы сможете только повторить. То же и в театре. Узок круг режиссеров, способных правильно понять, воплотить. Искусство должно находиться в некой художественной оппозиции к тому, что происходит. Я против комплиментарного театра. Мой ТЮЗ всегда будет в культурной оппозиции ко всем донцовым, глупым телевизионным сериалам. Народу навязывают не свойственные ему идеалы. НУ, НЕ ЕДИМ МЫ ГАМБУРГЕРЫ!
- И пьем "Буратино" вместо "Спрайта"?
- Конечно. Весь мир, кроме нас, бережет свою культуру. Только что я вернулся из Китая. Им там интересно, как в России ставят Чехова. Они хотят понять систему Станиславского! Я приехал оттуда больной, меня замучили расспросами. Боюсь, что скоро мы будем ездить в Китай учиться системе Станиславского. Россия расточительна. И в ней процветает дилетантизм. Я, например, прежде чем стать режиссером, окончил два дневных института.
- С какими актерами вам легче работать: с теми, кто беспрекословно выполняет ваши указания, или с теми, кто привносит что-то от себя?
- Самая низкая производительность труда у раба. Актер - живой человек. Мы с ним - товарищи по работе, с той лишь разницей, что у меня ответственности больше. Мы должны уметь договариваться. Режиссер - простая профессия. Допустим, меня сегодня нет в театре. Актеры играют, кто-то ставит декорации, включает музыку... Меня нет! Случается, что спектакль бывает хорошим вопреки режиссеру. А теперь скажу совершенно противоположное. Режиссер - сложнейшая профессия. Ты должен быть везде: в каждой ноте, каждом движении и интонации актера. Моя работа - работа с самолюбивыми людьми. Нужно найти подход к артисту. Они со студенческой скамьи "без кожи", очень ранимые, вспыльчивые, обидчивые. Тем не менее в отношениях режиссера с актером все просто - с одним артистом можно выпить водки, с другим - никогда в жизни. Один приходит на репетицию, ты бьешь его о стенку, чтобы кровь потекла, другого же только гладь и говори, какой он хороший. Эфрос прав, когда пишет, что работа режиссера - это приходить каждый день утром на репетицию и голыми руками забивать гвозди в стенку.
- Как в таком случае вы оцениваете возможности казанской труппы?
- Трудно ей пришлось. Когда театр лишается своей площадки, наступает хаос, потому что пропадает процесс. Кроме того, часть труппы уехала за Борисом Цейтлиным в Челябинск. В театр пришло много молодежи. Но я бы никогда сюда не приехал, если бы здесь не было актеров, с которыми можно решать большие художественные задачи. Мы в пути, и цели наши ясны.
Театр все равно останется интеллигентской игрушкой. Он художественный, общедоступный, но это не мешает ему быть интеллигентным. Я ученик Марии Кнебель, она - плоть от плоти МХАТа, а МХАТ - это коллектив интеллигентных людей. Они всегда нужны. Пускай со временем спектакли умирают, рецензии желтеют. Так сложилось. Но после режиссера остаются ученики, и в моем случае, надеюсь, тоже... А еще - здание. Если удастся достроить наш театр, то он будет одним из самых удобных театральных помещений в России.
Беседовал
Дмитрий КОЛБАСИН.
