Доклад тов. Бухарина на собрании активных работников московской организации
— Товарищи, я просил бы разрешить мне остановиться на главных пунктах, по которым на 14-м партийном с'езде, а отчасти и до него, обнаружились известные разногласия. Я поэтому ограничусь в своем докладе именно этими вопросами.
Не случайно, что, казалось бы, решенные вопросы о нэпе, о строительстве социализма, о крестьянстве, о внутреннем строении нашей партии стали предметом горячих споров на партийном с'езде.
Обычное, обывательское мнение об этих спорах таково: «разодрались вожди, идет борьба за власть».
Это мнение неправильно уже потому, что слишком просто. Конечно, если между разными группами в Центральном Комитете есть разногласия, то каждая старается завоевать на свою сторону большинство в руководящем органе партии.
Но суть дела не в этом. Суть в правильности или неправильности политической линии, в политических вопросах, которые составляют сущность разногласий.
Тактика оппозиции
Касаясь истории борьбы внутри Центрального Комитета, тов. Бухарин, говорит, что расхождения наметились задолго до с'езда по вопросу о мерах в борьбе с троцкистской оппозицией. Большинство ЦК стояло за более умеренную политику по отношению к ней, за оставление Троцкого в составе Политбюро. Тт. Зиновьев, Каменев, Сокольников и другие держались политики «отсечения» и называли большинство ЦК «полу-троцкистами».
Эта атака была отбита. Перевес на стороне большинства ЦК был слишком велик.
— «Но,—говорит тов. Бухарин,— в те же время начали делаться обходные движения. Стали апеллировать к молодежи. Ленинградская организация молодежи пыталась, например, созвать фактически общесоюзную конференцию молодежи. Она созвала свою, ленинградскую, конференцию и разослала большое количество приглашений губкомолам явиться на эту конференцию «в качестве гостей», а фактически для того, чтобы «выравнять» политическую и организационную линию и повести борьбу против партийного большинства.
Я прохожу мимо всех других шагов со стороны оппозиции и перейду прямо к ближайшему периоду—к районным конференциям в Ленинграде. На этих конференциях что говорилось? Говорилось, что «мы за ЦК», «мы за единство партии» «мы, безусловно, за дружную работу», «мы стоим горой за поддержку теперешнего ЦК», но... «во всем виновать Богушевский».
На губернской партконференции говорилось: «Мы за ЦК, мы за партийное единство», «но... во всем виноват Богушевский и немножко... Бухарин». Ленинградская конференция голосовала все же за доверие ЦК и ЦКК. Дальше, в начале нашего партс'езда, после того, как открылся наш партс'езд, оппозиция шла под лозунгом: «Мы за ЦК, мы за парт'единство, — боже сохрани, это будет клевета, если кто скажет, что мы против ЦК, но... во всем виноваты Бухарин и его новая школа».
Вот тут уже вырисовалась фигура содокладчика ЦК.
Дальше, середина с'езда, — выступление тов. Каменева, который заявляет, что ЦК вел «политику обмана»,—потом он извинился за это выражение,—что секретариат ЦК должен быть в корне переделан. «Мы» фактически, значит, уже явно против ЦК. Это «против» было подтверждено голосованием против резолюции по отчету ЦК. А еще дальше—«Ленинградская Правда», которая в то время была фракционным органом новой оппозиции, заявила: «Мы за с'езд, но мы и за делегацию, голосовавшую против с'езда: делегация права». Таким образом, начался обстрел уже принятых решений,—факт, неслыханный в истории нашей партии».
Ленинизм в организационном вопросе
Тов. Бухарин указывает на вопиющее противоречие между заявлениями тов. Зиновьева о необходимости «стопроцентного» единства во время борьбы с троцкизмом и теперешними его заявлениями о необходимости привлечь к работе Центрального Комитета все силы бывших ранее в партии оппозиционных групп.
— «С точки зрения правильной ленинской линии сам же тов. Зиновьев говорил, —и мы все говорили и трубили, во-всю трубили во время дискуссии с Троцким,— что никак нельзя отступать от ленинизма в организационном вопросе, что наша партия в организационном вопросе всегда отличалась,—и это есть одна из составных частей ленинского учения,—отличалась от всех других партий тем, что она была построена на основе действительного единства воли внутри партийной организации. В то время, как целый ряд других партий— меньшевистская, эсеровская, уже не говоря о ряде буржуазных партий, представляли собой различные соединения фракций, группировок, группировочек, оттенков мнений, коалиций между различными частями партии, представляли собой такие киселеобразные партии, в которых левая нога не знала, как дрыгает правая, а левая рука не знала, что делает правая,—в это время мы всегда были против такой структуры (строения) партии.
Партия по своей организационной сущности должна быть действительно стальной. В условиях пролетарской диктатуры мы должны допускать свободу мнений, но, приняв решение, мы должны выполнять его беспрекословно.
Вот почему, когда теперь тов. Зиновьев, сам очутившись в меньшинстве, выставляет лозунг «гарантий», свободы мнений, гарантий «прав меньшинства», привлечении всех оппозиционных сил и так далее, то это,—говорит тов. Бухарин,—ни с чем несообразно. С точки зрения положения новой оппозиции это было, конечно, правильно, потому что всякий побежденный ищет себе союзника. Это понятно. Но, несмотря на то, что это понятно, это все же противоречат в корне ленинскому учению о партии, абсолютно противоречит».
Так же, то есть, как отступление от ленинского учения о партии, тов. Бухарин расценивает и заявление тов. Крупской о том, что большинство с'езда может сшибаться, как ошиблось большинство стокгольмского (1906 года) с'езда партии.
В самом деле: тогда большевики и меньшевики состояли в одной партии. Если сравнивать 14-й с'езд со стокгольмским, то получится, что сила и глубина нынешних разногласий такова же, как сила и глубина разногласий между меньшевиками и большевиками в 1906 году.
Правда, тов. Крупская на с'езде выступала с «раз'яснением», что она такой мысли высказать не хотела. Не ее «раз'яснение» еще больше запутало положение.
— «Она,—говорит тов. Бухарин,—сказала, примерно: я должна завыть, что вы судите о меньшевиках так, какими они были в 1917 году. Тогда они были невероятной дрянью, но вспомните, что в 1906 году они были получше".
К этому сводился смысл ее раз'яснения.
— „Но, позвольте,—говорит тов. Бухарин.— Когда мы спорили в 1906 году с меньшевиками, то у нас были коренные разногласия. Коренные разногласия были в оценке движущих сил революции, коренные разногласия в вопросе о вооруженном восстании, в отношении к либералам,—и очень скоро мы пошли на раскол. Всякий это знает. Не прошло и нескольких лет, как мы раскололись. Этот раскол имелся в зародыше в 1906 году? Конечно, имелся. Мы чувствовали его. Как мы действовали против меньшевиков в 1906 году? Мы делали после этого с'езда выступления с от-дельными докладами, создавали свои фракционные центры, распространяли свою особую литературу, мы всюду имели наряду с общей организацией свою самостоятельную организацию, мы имели по всем правилам военного искусства организованную фракцию, мы вели ожесточенную борьбу и, наконец, мы выделились в самостоятельную партию.
Как же можно было теперь вызывать тень стокгольмского с'езда? Никак нельзя. Опасная игра. В высокой степени опасная игра. Сейчас, мол, разногласия, сейчас с'езд может, мол, тоже ошибаться: и меньшевики ошибались в 1906 году, а меньшинство было право".
Тов. Крупская развивала и вторую, в корне неверную и вредную мысль о том, что «большинство может ошибаться» и что истина состоит не в том, что решит большинство, а в том, что соответствует действительности.
Что партия может ошибаться, что Ленин и Маркс не раз ошибались,—это, конечно, верно. Однако, «нетрудно сообразить,—говорит тов. Бухарин,—в чем тут дело. Если мы выбросим решение большинства, а будем говорить, что истина заключается в соответствии с действительностью, — что само по себе правильно,—то сейчас же возникает вопрос: кто же решает, что соответствует и что и не соответствует действительности? Вот Каменев считал, что 61 процент хлебных излишков находится в руках кулаков, а другие считали, что этого нет. Что то из этого соответствует действительности, а, может быть, ни то, ни другое, а что-то третье правильно. Это, вообще говоря, совершенно возможно.
Но если мы на этом успокоимся, то для чего тогда нужны партия и ее решения? Если и после решений с'езда все будут "философски", рассуждать: «А чорт знает, ведь, вовсе не большинство держит в кармане истину, а она находится в соответствии с действительностью». Сидор думает одно, Павел—другое, Анисим Захарович— третье, а партия где? Тогда никакие решения невозможны».
— «Если такие рассуждения сопоставить с заявлениями относительно стокгольмского с'езда то мы должны прямо закричать «караул», ибо мы находимся в такой партийной организации, которая отличалась строгим централизмом, строгой дисциплиной, строгим подчинением партийным решениям, ярко выраженным партийным началом,—теперь же нас хотят превратить через коалиции, фракции, группы и т. д. в общество дискутирующих философов».
Характеристика новой оппозиции
— «Мне кажется, что примерно, следующая цепь рассуждений может коротко охарактеризовать действительную физиономию оппозиции: международная революция затянулась, сейчас стабилизация капитализма, раз она затянулась, то справимся ли мы со своими собственными задачами, не погибнем ли мы? Пожалуй, не справимся, потому что наша страна отстала и технически, и экономически. Если бы международная революция вспыхнула и пошла громадными шагами, мы бы выдержали.
Этой помощи нет, не погибнем ли мы? В 1921 году, благодаря тому, что международная революция затянулась, мы ввели новую экономическую политику. Это было отступление. Мы сейчас с рельс новой экономической политики не сходим, продолжаем отступать. Хорошо ли это? Что впереди нам грозит? Госпромышленность наша, как говорят, есть кусок социализма. Пожалуй, и это не так, скорее она госкапиталистическая. Заработная плата низка, отношения в промышленности таковы, что рабочие еще получают совершенно нищенское жалованье. Хозяйственники живут в тысячу раз лучше. Вся промышленность связана путем рынка с крестьянским хозяйством. Какой же тут социализм? Таковы главные сомнения.
Вот, мне кажется, та идейная физиономия, те тона, в которые окрашены выступления оппозиционных товарищей. Это, безусловно, психология пессимистическая, психология известного разочарования, психология известного неверия в то, что мы действительно преодолеем все трудности, стоящие перед нами.
Строительство социализма в одной стране
Когда этот вопрос—о возможности строительства социализма в одной стране,— ставит и на него утвердительно отвечает большинство с'езда, или, вернее, весь партийный с'езд, в том числе и аз грешный, тогда сейчас же начинается атака:—«А, вот как,—вы хотите в одной стране строить социализм? А, может быть, вы хотите строить социализм в одном уезде или в одной губернии? Может быть, в одной Чухломе желаете построить? А если так, то как это согласуется с вашей интернациональной программой? Не есть ли это узколобо-болванская точка зрения национально ограниченных остолопов?».
Мы просуществовали и до сих пор в значительной степени потому; что, хотя международная революция не победила, и государственной власти рабочий класс не завоевал, но все-таки рабочий класс всех стран держал свою буржуазию за фалды и не пускал ее развивать операции против нас; а с другой стороны, колониальные и зависимые страны, вроде Марокко, Сирии, Индии, Китая, доставляли капиталистическому обществу колоссальные неприятности.
Это не подлежат никакому сомнению. Также не подлежит ни какому сомнению, что если международная революция не будет развиваться, а, наоборот, будет все время глохнуть, то, конечно, никакой гарантии, что мы не будем с'едены капиталистами, у нас нет, потому что перевес сил на стороне капиталистов еще очень велик. Отсюда вытекает наш курс, курс на международную революцию.
Идет ли об этом спор? Никакого спора об этом не идет. Нет никакого спора о том, что единственной гарантией от нападения капиталистов, от того, что они нас не задушат вооруженной рукой, может быть только развитие международного пролетарского движения. Здесь есть и обратная зависимость,—что в значительной мере гарантией от страшной реакция на Западе является существование нашего Союза, потому что, если бы в один прекрасный день мы перестали существовать, то нажим на рабочий класс во всех решительно странах был бы бесконечно больше, чем сейчас. Мы связаны самыми братскими кровными узами борьбы с рабочий классом всех стран, с колониальными народами.
Но т.т. Каменев и Зиновьев утверждали, что мы не выдержим из-за нашей технической и экономической отсталости.
По сути дела эта точка зрения совсем не нова.
Меньшевики против Ленина всегда говорили, что глупо и думать о социализме в стране с малоразвитой промышленностью и громадным численным преобладанием крестьянства. Такие мнения или оттенки мнений существовали и в нашей партии. Например, тов. Троцкий считал, что после завоевания власти рабочим классом неизбежно будет драка между рабочим классом и крестьянством.
Эта драка, по его мнению, должна была неизбежно кончиться поражением пролетариата и восстановлением капиталистического строя в том случае, если нам не поможет завоевавший государственную власть западно-европейский пролетариат своими богатствами и высоким уровнем техники.
— «Так,—говорит тов. Бухарин,—обстояло дело. Партия боролась против этих оттенков? Боролась. В двух дискуссиях боролась, ожесточенно боролась. Что партия завоевала в этих двух дискуссиях? Завоевала твердое убеждение, что драка между рабочим классом и крестьянством после завоевания власти рабочим классом необязательна, она возможна, но не обязательна. Если бы она случилась, и получился бы раскол между этими двумя классами, тогда мы, конечно, погибли бы, но при правильной политике с нашей стороны это вовсе необязательно. Тов. Ленин в своем политическом завещании, которое он нам оставил, то же самое поставил так вопрос: раскол между рабочим классом и крестьянством возможен, но не необходим.
А если раскол между рабочим классом и крестьянством не необходим, то что это значит? Это значит, что не погибнем, несмотря на то, что у нас отсталая страна, что мы потихонечку будем сперва на лопате мужицкой, а потом на коне нашей металлургии, а потом на коне нашей электрификации двигаться. Куда? К социализму. Ведь, так мы все рассуждаем. В этом была главная идея, которая была положена в основу политического завещания Владимира Ильича.
Вопросы о НЭП'е
— «Когда говорят в просторечии нэп, нэп, то под этим подразумевают не нашу экономическую политику в целом, и даже не хозяйственный уклад в целом, а подразумевают новые буржуазные слои, новую буржуазию. В первую очередь, мол, надо их обуздать, их взять к ногтю. Если вы возьмете нашу обычную жизнь, то услышите такие разговоры: частный капиталист постоянно делает розничные надбавки, нельзя ли его убрать, чтобы он этого не делал? В кооперация нет галош, а у частного торговца есть галоши, и тут возникает вопрос, не разворовывают ли наши учреждения и не передают ли все частным предпринимателям? Нельзя ли покончить с этим безобразием? Беспризорные есть, а рядом в роскошных манто ходят жены нэпманов и всевозможные родственнички их обоего пола. Нельзя ли какие нибудь меры придумать?
Классовая ненависть здесь большая. И мы не говорим, что нэпман силый, очень хороший человек, давайте, мол, трижды с ним покристосуемся.
Мы должны изыскивать все меры, чтобы обеспечить растущий перевес ваших хозяйственных органов, чтобы каленым железом выжигать растраты, воровство, бюрократизм, чтобы научиться делать поменьше ошибок, чтобы выравнивать фронт против скупщика, кулака, капиталиста. Но в то же время мы должны об'яснять, что целесообразно и что нецелесообразно, что можно сделать тотчас же и с чем нужно потерпеть. Нужно об'яснение правильной политики, которой должна держаться партия, а не горячиться, не обещать направо и налево то, чего сами сейчас дать не можем, не обещать лошадь безлошадному и т. д. Мы—партия деловая. Мы не можем давать обещания зря.
— Товарищи из оппозиции выставляют три главных положения. Во первых, трактовка нэпа, только как отступления; во вторых, трактовка нэпа, как передышки, как маневра из за опоздания международной революции: в третьих, трактовка нэпа, как такой хозяйственной политики про-летариата, которая вытекает из мелкобуржуазного характера страны.
Мне пришлось уже на партс'езде дать формулировку, которую я здесь разрешу себе повторить. Нэп—это такой стратегический маневр пролетариата, который включает в себя элементы отступления—раз, реорганизацию рядов—два и наступление перестроенным фронтом—три. Ленин, когда обосновывал новую экономическую политику также говорил, что мы отступаем для того, чтобы потом больше разбежаться и дальше прыгнуть. Если у нас наша государственная промышленность не была отдана концессионерам в большом размере, а мы своими собственными руками ее подняли— это отступление, это продолжение отступления или нет? Нет, это есть уже известная победа. Если мы несколько лет тому назад имели всего каких-нибудь 10 процентов довоенного производства, а теперь мы имеем почти довоенный уровень,—есть это продолжение отступления или продвижение вперед? А когда мы говорим о наших успехах, значит ли это, что мы отступаем?
Разве, товарищи, то обстоятельство, что у нас 95 процентов всей нашей крупной индустрии находится в руках нашего государства, что мы вытеснили частного торговца из оптовой торговли, что мы его вытеснили в значительной мере из оптово-розничной торговли, что мы начинаем его понемногу бить и в рознице, хотя и не так быстро, как хотим,—разве это не есть победа в классовой борьбе? Конечно, есть. Разве это не есть продвижение вперед? Конечно, есть. А нэп мы отменили? Нет. Что же это означает? Это значит, что мы двигаемся вперед и наступаем на рельсах нэпа. Что это значит еще более конкретно? Это значит, что мы не отменяем «свободы торговли», что мы не ловим каждую бабу, торгующую дрожжами. Мы частную торговлю допускаем, мы не возвращаемся к продразверстке, не возвращаемся к системе карточного распределения селедок, мы не возвращаемся к системе, которая запрещает всем и каждому торговать и которая по этому плодит мешочников, мы не возвращаемся к «максимкам» к проч.
Когда сегодня некоторые из рабочих стали говорить насчет нэпа, я им сказал просто: «а хотите возвратиться к военному коммунизму, желаете возвратить продразверстку?» Все загудели: «что вы, с ума сошли?» Желаете карточную систему? Все загудели: «нет».
Вторая характеристика. Товарищи утверждают, что нэп—это только уступка из-за оттяжки международной революции. Однако, с этим я абсолютно не согласен. Представьте себе, что побеждает международная революция. Что же, вы сейчас броситесь вводить продразверстку? Откуда это вытекает? Вы думаете, что если международный пролетариат поможет нам машинами и проч., то первое наше дело будет вернуться к продразверстке? Да ведь это же будет оголтелая глупость! Мы получим помощь и техническую, и экономическую, что же будет в результате? А мы выиграем то, что мы скорее будем катиться по рельсам нэпа, скорее будем на этих рельсах бить частника, скорее придем к социализму. Если мы без помощи международной революции сможем кооперировать крестьянство в течение, скажем, 50 лет, то с помощью международной революции мы это кооперирование проведем, быть может, в течение 10—15—20 лет, потому, что мы сможем скорее доставить крестьянину машины, скорее построить наши электростанции, скорее наладим доставку всяких других товаров, скорее сможем добыть частный капитал через рынок путем конкуренции с ним. Значит, мы скорее будем катиться по рельсам нэпа, пока он не будет изжит.
Наконец, третий возрос—является ли нэп политикой, которую пролетариат ведет в мелкокрестьянской стране, или нэп является политикой, которую нужно будет вести не только в мелкокрестьянской стране. Мы утверждаем, что не только в мелкокрестьянской стране, но и в любой стране, хотя бы даже Англии. Мы не будем запрещать всякую торговлю, которая есть и долго еще будет, ибо нет ни одной страны, где бы существовала только одна крупная индустрия. Есть страны, более развитые, такие страны, в которых крестьянство составляет меньший процент населения, эти страны, естественно, скорее пробегут свой путь нэпа и скорее подойдут к социализму; поэтому там скорее будет осуществляться полный социализм. Но это вовсе не значит, что мы там будем оперировать методами военного коммунизма. Я считаю, что мы достигли крупного завоевания не только в теории, но и на практике, когда вдолбили всем иностранным партиям, что нэп, по словам Ленина, это есть «единственно правильная хозяйственная политика пролетариата», которая будет обязательной для любой страны, где рабочий класс придет к власти.
О нашей госпромьшленности
Если строго говорить и спрашивать, есть ли наша госпромышленность социализм, то нужно сказать, что такого вопроса в сущности задавать нельзя, потому что под социализмом подразумевается такой строй, когда все хозяйство организовано. Вот это есть социализм. И поэтому нельзя сказать, что какой нибудь кусочек хозяйства есть социализм. Социализм это есть понятие, которое распространяется на все хозяйство. Вот, если бы у нас все хозяйство в целом было организовано на основе общественной собственности на средства производства,— это был бы социализм. Значит, когда мы говорим относительно нашей госпромышленности, то мы слово социализм употребляем в некотором условном смысле,—в применении к части хозяйства. Как идет спор, как стоит вопрос?
Тов. Каменев, например, говорит буквально: «по отношениям собственности наши госпредприятия социалистичны, по отношениям людей—еще нет». Что это значит? Я считаю, что эта формулировка—не марксистская формулировка, она не соответствует действительности и поэтому неправильна.
Если мы говорим, что собственность на средства производства, на фабрики и заводы, принадлежит рабочему классу, это значит, что есть определенные отношения между пролетариатом и буржуазией, что буржуазия не имеет права на эти средства производства и, следовательно, стоит в определенных отношениях к рабочему классу.
Есть известный резон в постановке другого вопроса: а вот внутри фабрики отношения между людьми вполне социалистичны, такие же точно, как при развернутом социализме, или нет? Добросовестно нужно поставить и этот вопрос. Я скажу: нет, не вполне. Почему? Потому, что в развернутом социалистическом строе, в особенности при коммунизме, не будет управляемых и управляющих. Там управление будет над вещами, как выражался Энгельс, но не над людьми, то есть не будет разницы между директором, хозяйственником и простым рабочим, между умственным трудом и физическим, между квалифицированным рабочим и неквалифицированным. ЭТО все хорошо и прекрасно. Но позвольте вас спросить: а вот, если мы возьмем такую вещь, как пролетарская диктатура, или партия, то нельзя ли и здесь поставить такие же вопросы?
Как мы ставим вопрос насчет отношений между хозяйственниками и профсоюзниками, красными директорами и нанимающимися рабочими? Мы говорим, что у рабочего класса нет еще сил, чтобы все управляли: не все одинаково культурны, не каждый рабочий может быть директором, не каждый получил соответствующую сноровку. Ведь, нет ни одного человека, который вышел бы на трибуну и сказал: товарищи, давайте отменим всех красных директоров и будем решать все технические и коммерческие вопросы общим собранием рабочих данной фабрики,—потому что мы знаем, что тогда мы разрушили бы нашу промышленность.
Хозяйство в целом и борьба за крестьянство
Наше хозяйство есть хозяйство переходного типа, где имеются различные элементы. Пять укладов назвал Ленин: патриархально- родовое хозяйство, частно-капиталистическое, государственно-капиталистическое, социалистическое. В 1920—21 г.г. СООТНОШЕНИЕ между этими частями было одно, а теперь— другое. Раньше наша социалистическая промышленность занимала маленькое место в этой общей системе, она не только не вела вперед все хозяйство, не только не была ведущей головкой этого хозяйства, а, наоборот, разорявшаяся деревня, сама еще больше разоряла нашу промышленность. В чем это выражалось? Мы проедали основной капитал промышленности.
А теперь—какое соотношение между различными частями нашего хозяйства? По моему — другое, и всякий скажет, что другое.
Промышленность становится все более и более руководящей силой во всем народном хозяйстве.
У нас два главных, крупных хозяйственных круга. Социалистическая госпромышленность — это раз и мелкобуржуазное крестьянское хозяйство — два. В первую очередь—простое товарное хозяйство. Очень часто считают, что то, что не социалистично—капиталистично. А вот я вас спрошу следующее: крестьянское хозяйство в его основной массе —капиталистическая величина или нет? Многие считают, что капиталистическая. А на самом деле это не так. Все марксисты—и Маркс, и Энгельс, и Ленин—отлично понимали, что нужно различать между простым товарным хозяйством, то есть таким хозяйством, которое торгует, но не эксплуатирует наемного труда, и капиталистическим хозяйством, которое «работает» для прибыли и основано на наемном труде. Если говорить о классах, то простому товарному хозяйству соответствует мелкая и мельчайшая буржуазия, капиталистическому—буржуазия, как основной класс капитализма. Это две вещи различные. Нужно, конечно, помнить, что при свободной торговле в простом товарном хозяйстве часть простого товарного хозяйства, когда оно растет и не только обзаводится новыми орудиями и материалами, но и нанимает работников, становится капиталистической. ЗНАЧИТ, На основе свободной торговли простое товарное хозяйство, крестьянское хозяйство, и в первую очередь середняцкое крестьянское хозяйство, имеет тенденцию (стремление) превращаться в капиталистическое хозяйство, выделять маленьких капиталистиков-кулаков и так далее.
Но обязательно ли в условиях пролетарской диктатуры простое товарное хозяйство при его развитии превращается в капиталистическое или нет? Обязательно ли вся масса простых товаропроизводителей, вся масса середняцкого крестьянства, которая торгует, но не эксплуатирует наемного труда, —обязательно ли вся эта масса превратится частью в пролетариат, а частью в кулака, или это при наших условиях не обязательно?
Мне кажется, что основная проблема экономической политики стоит сейчас так: мы говорим, что мы боремся за крестьянство. А что это значит экономически? Это значит, что мы при посредстве нашей госпромышленности кладем всю свою энергию на то, чтобы основную массу простых товаропроизводителей повести не по капиталистическому пути, а, минуя капиталистический путь, к социализму.
При капитализме, при диктатуре буржуазии это было абсолютно невозможно, потому что вся система отношений, начиная от законодательства, главных командных экономических высот и так далее, находилась в руках у буржуазии, которая была заинтересована в развитии капиталистических отношений и только их. А вся наша промышленность, хозяйственные госорганы, законодательство и прочее в борьбе с кулаком имеют своей главной целью отвоевать середняка, дав ему возможность, поскольку у нас хватит на это силенок, развиваться не по обычному капиталистическому пути, а минуя этот капиталистический путь.
Наша крестьянская политика
Когда мы обсуждаем принципиальные вопросы нашей политики, нам, прежде всего, нужно видеть основное, самое большое, самое решающее. Если мы сделаем ошибку во второстепенном вопросе, то это не так страшно. Но, если мы упустим какую нибудь махину, тогда нам плохо будет, мы наделаем таких ошибок, которых не в состоянии будем исправить. И вот, товарищи, если мы поставим вопрос о нашей крестьянской политике и спросим, кто здесь эта самая главная махина, мы отвечаем: середняк.
Середняк потому у нас играет такую огромную роль, что он вовсе не с неба свалился; это есть наследие нашей великой аграрной революции. Разве можно позабыть, что почти вся помещичья земля (82 проц.) пошла фактически в уравнительный передел крестьянству. У нас был процесс раскулачивания, мы кулака крошили на все корки, разверстывали его инвентарь, скотину и землю. Два процесса—"распомещичивание" и «раскулачивание»—привели к осереднячению деревни. Земля у нас из'ята из торгового оборота. Если бы она не была из'ята, то путем купли-продажи она очень быстро перешла бы в руки более богатых крестьян. Но у нас нет купли и продажа земли. Это уже есть громадное препятствие для расслоения деревни.
Наше законодательство поддерживает не верхушечные слои, а маломощные и середняцкие. У нас деревня в основе своей и теперь—середняцкая деревня.
При капитализме середняк был такой величиной, которая с двух сторон "вымазывалась", разжижалась. Часть вылезала в кулаки, часть спускалась в батраки. У нас этот процесс есть? Есть. Но так ли он силен, как при капитализме? Нет, не так. И при капитализме середняк был до известной степени устойчив, а при нашей власти он будет в несколько раз устойчивее. И поэтому проблема середняка у нас будет оставаться центральной и основной проблемой еще долгое время.
Многие считают так: если вы кричите все о середняке и середняке и меньше кричите о кулацкой опасности, то вы криво ставите всю политику, не в тот пункт бьете, в какой нужно. А мы на это говорим: мы кулацкой опасности не отрицаем. Но ежели вы недостаточно обращаете внимания на середняка, то тем самым вы больше всего помогаете кулаку, ибо нет лучшего средства помочь кулаку на деле, как упустить середняка из под пролетарского внимания.
Чем силен кулак? Он силен не только тем, что эксплуатирует бедняка, но и тем, что держит в зависимости как экономической, так и политической и середняка. Если кулак изолирован, разве он представляет собой крупную опасность для нас? Никакой крупной опасности он не представляет. Его основная опасность заключается именно в том, что он тысячью ниток может держать в своих руках середняка экономически, а на этой основе и политически. Кулаков— небольшая группа. А кое-где они приходят и в советы. Почему? Потому, что их проводят середняки. А почему проводят? Потому, что кулак к середняку иногда ближе хозяйственно, ибо он часто лучше торгует, чем наша кооперация.
Правда ли, что решения 14-й партконференции были уступкой «именно капиталистическим элементам»? Неправда. Что было перед 14-й партийной конференцией? Перед 14-й партконференцией в деревне в некоторых местах наблюдалось недовольство всех слоев нами и нашими хорошими законами. Я вам приведу примеры насчет аренды и найма рабочей силы. Многие из людей, которые никогда не были в деревне и мало занимались деревней, слышали про аренду. Раньше аренда была такая: у помещика крестьянин снимал земли, платил ему вздутую плату, так называемую, «голодную аренду».
А между тем кто сейчас арендует земли? У нас имеется зачастую такое положение: арендует землю более зажиточный у менее зажиточного, у бедняка. Человек имеет определенное количество земли, положенное ему по норме, но инвентаря у него нет, лошади нет, обработать он не может. Кулацкие элементы желают получить земли у бедняка в аренду, но аренда запрещена. Отсюда получалось то, что бедняк, который хотел заработать под риском нарушить наш закон, сдавал все же землю в аренду, а кулак, пользуясь этим, платил ему дешевле.
Выгодно ли нам это было? Для того ли мы национализировали землю, чтобы потом за бесценок бедняк сдавал ее в пользование кулаку? Не лучше ли было бы легализовать эту аренду и следить, чтобы не было кабальных сделок? Так стоял вопрос.
Наем рабочей силы был еще более строго запрещен. И этот вопрос был по другому поставлен на 14-й партийной конференции. До нее выходило по закону так, что мы запрещаем свирепым образом наемный рабочий труд, но мы забыли, что в деревне колоссальное количество избыточного населения не может приложить рабочих рук к земле. Мы говорили и декретец хороший написали об этом: наемный труд запрещен, мы ограждаем тебя от эксплуатации.
А бедняк,—он думал так: ежели вы мне никакого куска хлеба дать не можете, то я желаю заработать его хотя бы у самого рассволочного кулака. Но так как этот распросволочной кулак знал, что ему запрещено нанимать рабочую силу, и бедняк это знал и все таки хотел и шел наниматься, то кулак использовал это и платил меньше. А так как эта сделка найма была не открытой, то выходило, что интересы батрака не защищались никакими профсоюзами. Вот что получилось. Значит, у нас был недоволен не только кулак, у нас была недовольна и беднота, которой запрещали наниматься и сдавать землю, но у нас был недоволен и середняк. Почему был недоволен середняк? Потому, что середняк тяготеет, с одной стороны, к зажиточному а с другой тяготеет к пролетарию. Но дело, конечно, не только в этом. Рост сельского хозяйства вообще, и рост середняцких хозяйств (а это есть, как мы знаем, основная масса хозяйства) сопровождался и сопровождается ростом товарности середняцкого хозяйства. Середняк начинает быть заинтересованным в раздвижении и рамок товарооборота. Он сам больше торгует, больше продает и больше хочет купить. Остатки прежней системы военного коммунизма, всякая боязнь торговли, чрезмерное административное усердие ему уже становятся поперек горла. Все, что стесняет товарооборот, больно ударяет по растущему хозяйству середняка. Поэтому он решительно против остатков военного коммунизма в деревне.
Все это имеет свою другую сторону. А именно: упорядочение хозяйства, его под'ем—и середняцкого хозяйства в первую очередь—требует более точного расчета. Для этого необходима правильность в мероприятиях власти, революционная законность. Или другой вопрос: под'ем хозяйств середняка вызывает тягу к кооперации. Но она не может развиваться по-настоящему, если не будут уничтожены порядки прежнего времени, если не будет осуществлена добровольность, под'отчетность выбранных и так далее. Отсюда ряд мероприятий, идущих по линии оживления кооперации и советов, по линии революционной законности и прочее. Все эти мероприятия, решенные на 14 конференции, шли прежде всего навстречу середняку.
Мы сейчас должны ясно видеть установку нашей политики в деревне. Опорой нашей является беднота, включая батрака. Это—самый верный проводник нашего влияния. Наш союзник, которого мы можем завоевать при помощи этой бедноты, есть середняк.
Другие вопросы дискуссии
— Теперь, товарищи, я должен сказать пару слов относительно вопросов, стоящих особняком и выдвинутых товарищами из оппозиции. Первый вопрос, очень большой, это—вопрос о равенстве. Этот лозунг о равенстве, как вы знаете из речей на с'езде, выставил тов. Зиновьев. Мы, конечно, за равенство. Когда мы говорим, что наша задача заключается в строительстве социализма, что это означает? Это означает борьбу за равенство, потому что социализм есть экономическое равенство. Мы только считаем, что гораздо лучше ставить вопрос точно, а не «вообще». Мы к этому социалистическому равенству постепенно идем, ибо идем к социализму.
Можно ли теперь же сразу сравнить крестьянина с рабочим. Есть ли у вас это равенство? Нет, этого равенства у нас и при теперешнем положении еще быть не может. Мы отлично знаем, что рабочий класс у нас в известном привилегированном положении по сравнению с крестьянством. Об этом и у нас в программе написано; там мы говорим, для чего это нужно. Мы говорим крестьянам: хочешь достигнуть полного равенства, тогда нужно идти к социализму. Его можно достигнуть только через диктатуру пролетариата; если ты эту диктатуру не будешь укреплять, а, наоборот, потеряешь ее, то ты ничего не получишь, кроме возвращения к старым капиталистическим отношениям. Сейчас эта диктатура изрядно окрепла, но не настолько еще, чтобы мы могли дать всеобщее избирательное право; она не настолько окрепла, чтобы мы могли отменить все привилегии для рабочего класса.
Далее, мы имеем среди городских жителей слои буржуазные и полубуржуазные, а если вы выкинете лозунг равенства, то тем самым вы даете этим элементам тоже вексель, в силу которого могут претендовать на избирательное право и частники-охотнорядцы. Да на что же это будет похоже? Через этот лозунг стучится к нам буржуазная демократия. На это мы пойти не можем. Это по одной линии. А по другой линии,—мы имеем совершенно другое. У нас сейчас имеется целый рад разрядов оплаты труда. Спецы получают много больше, чем квалифицированные рабочие, а квалифицированные рабочие получают значительно больше, чем неквалифицированные рабочие. Можем ли мы сейчас уравнять полностью и целиком все эти слои? Нет, не можем. Можем ли мы осуществить здесь полное равенство? Нет. Но остальные рабочие могут ухватиться за этот лозунг, потому что действительно их положение очень тяжелое.
Лучше не швыряться лозунгами, не давать фальшивых векселей, потому, что самое опасное для политической партии, стоящей у власти, когда она не выполняет своих обещаний.
Партийная оппозиция и партийная политика
Теперь, товарищи, я должен сказать, почему эта оппозиция опасна, опаснее, чем была какая бы то ни было другая оппозиция. Это прежде всего потому, что здесь дала трещину ленинская гвардия. Это немало, это очень много. И, во-вторых, потому, что новая оппозиция прибегает к страшно демагогическим лозунгам. Если наша промышленность госкапиталистическая, в нашей армии золотопогонники, наши хозяйственники — эксплуататоры, нэп есть только отступление, то ведь это в действительности отступление от коммунизма. И это может быть с радостью подхвачено всеми нашими противниками. Если еще при этом будете говорить: партия виновата в том, что вы мало получаете, в том, что у нас нет равенства, в том, что у безлошадных нет лошадей, тогда, естественно, вы обопретесь на те отсталые элементы рабочих, которые плохо оплачиваются, которых нужно еще воспитывать и которых, к сожалению, не так-то легко перевести сразу на хорошую оплату.
Но от этого не поздоровится делу социалистического строительства.
Мне кажется, что эта новая оппозиция отражает трудности строительства. С'езд по всем этим вопросам сказал свое слово, точное, определенное, с'езд вынес резолюции, которые не допускают на деле никакого кривотолкования. К сожалению, у нас и сейчас, после решения партийного с'езда, продолжалась и отчасти продолжается борьба фактически направленная против решений партийного с'езда. Наши разногласия, товарищи, могут быть изжиты, и они уже даже по существу начали изживаться. Например, товарищи из оппозиции сняли уже свою трактовку нашей промышленности, как госкапиталистической, и стали на ту точку зрения, что она является промышленностью последовательно-социалистического типа. Если они по всем пунктам в конце-концов признают свои ошибки—очень будем рады. Но признают ли они свои ошибки или нет, — нам нужно все-таки выполнять организационные заветы ленинизма, нам необходимо или убедить или заставить подчиняться всем решительно постановлениям нашего партийного с'езда (аплодисменты).