У моей бабушки были глаза разноцветные - один зеленовато-синий, а другой черный. Рассказывают, в молодости ее дразнили ведьмой и побаивались. Юная тоненькая Фатима за словом в карман не лезла, могла высмеять любого парня так, что тот долго ушами тряс, красный, как вареная свекла, не зная, что ответить.
- Чего ты все время бежишь? Ты чужую курицу украл? Это она у тебя в штанах болтается?
- Зачем так на меня смотришь? Это у судака глаза не закрываются. А ты же человек!
Что тут ответишь? Красивая была девочка...
А жизнь у нее сложилась долгая и тяжелая. Первый ее муж, богобоязненный мужичок из крестьян, надорвался, помогая мельнику ставить многопудовые жернова, и умирал неделю, читая шепотом молитвы... Второй муж (мой дед по отцу) пришел с реки Камы, из рыбной артели, - он погиб на войне перед самой революцией...
Мой же отец едва не сгорел в танке на Великой Отечественной, а после фронта пошел работать в милицию, и бабка, помню, кричала ему:
- Чего не сидится дома? Ты же хромой.
И верно, ее сыночек был хром, повредил в пятнадцать лет левую ногу на рубке леса, однако на фронт попросился добровольцем, стараясь не хромать перед медкомиссией в райцентре...
Однажды я, будучи уже студентом, приехал в начале лета на каникулы домой и, искупавшись в речке, простудился. Бабушка сидела рядом несколько дней и ночей. Она гладила мне лоб, заглядывая в глаза то черным, то синим глазом, и все время бормотала и пела молитвы на непонятном языке, а потом, оглаживая лицо сухими ладошками, что-то еще добавляла пугающим свистящим шепотом. Видимо, какие-то заговоры.
- Какие ты молитвы читаешь? - сердилась мать, в ту пору коммунистка, учительница в сельской школе.
- Какие надо, такие читаю, - резко отвечала наша сухонькая, сутулая старушонка с черными четками на красной нитке, продетыми меж пальцев.
До сих пор я вижу ее в темном платке с красной искоркой, в длинном ситцевом платьишке, в галошах. До своей болезни я с ней все время спорил о религии.
- Где рай, который обещают попы и муллы? - спрашивал я дерзко.
- Сейчас ты этого не поймешь, как не поймешь разговор синицы в окне, - отвечала она.
- Почему рай по-татарски "эжьмах"? Это все равно что жмых. Пить нельзя, курить нельзя, ходи по струнке. Всё хорошее из человека выжмет религия, остается жмых. Нет, я не хочу в такой рай.
Бабушка, замахав руками, ворчала себе под нос:
- Ой, пожалеешь, несмышленый парень... ой, что-нибудь потеряешь, бегая по танцам, что-нибудь отморозишь...
Она мне порой казалась жестокой. Ругала власть за то, что народ распустился. Шипела на моего папу, как шипит примус:
- Ты жалуешься, что зерно с тока воруют. Надо руки рубить!
- Как это - рубить?! - не понимал добрый лысый мой отец.
- А вот так! Украл раз - левую руку отрубить. Украл второй раз - мизинец правой руки. И человек поймет...
- Мама, так нельзя. Человек иногда ворует из-за голода.
- А пусть он работает. И на чужое добро не заглядывается. На чужую жену. На чужие деньги.
- А если заглядывается, тоже рубить? - уже ухмылялся отец.
- А если пьет, керосином напоить и поджечь ему язык! - выдавала бабушка нечто уже и вовсе несусветное.
Но надо признать: в душе она была иной. Если испекла пироги - несла в соседние избы дать отведать. Если дети первого мужа, ныне тоже старики-рыбаки, привезут сорожек мешок - половину раздаст. Но на язык, на язык остра...
Я думал, бабушка ненавидит меня за глупые слова о религии, а вот же - сидит возле моей кровати и бормочет нараспев какие-то незнакомые слова...
Отец, в детстве учившийся в медресе и немного знавший арабский язык, прислушавшись, усмехнулся:
- О смерти она ему читает.
Мать, услышав слова отца, расстроилась и заплакала.
- Зачем ты ему про смерть читаешь?
- Я читаю, потому что он все равно умрет... - отвечала грозно старуха. - Не сейчас, так позже. Но я уже могу не успеть ему почитать эти молитвы. Он же должен знать, какая дорога его ждет.
- И ты что, знаешь, какая дорога его ждет? - язвительно воскликнула мать. - Отойди, я сейчас ему горчичники буду ставить!
- Ставь, - не возражала старуха. - Только мне не мешай, я дочитаю эти суры.
Мне было то жарко, то дикий холод пронизывал меня, такой, что зубы мои стучали. И однажды среди ночи я очнулся - рядом, как привидение, сидела в темноте снова она, моя бабушка, и, тряся головой, продолжала бормотать нараспев, несколько в нос, свои молитвы.
А в окно светила луна, на улице играла гармонь, смеялись и визжали девушки. И лиловые тени ложились от рамы на золотые половицы. И в окне билась прозрачная бабочка, и тень от нее была огромная, она порхала по мне, как смерть.
- Бабушка, - попросил я. - А ты не можешь мне объяснить по-русски или хотя бы по-татарски, что ты и кому говоришь.
Бабушка словно и сама очнулась, долго на меня смотрела, потом улыбнулась черным беззубым ртом...
Впрочем, вру, мне так показалось из-за болезни и со страху, что рот у нее беззубый. У нее до глубокой старости оставались целы все зубы! Помню, мама этому изумлялась. А однажды я увидел и вовсе диковинную сцену: наша бабушка Фатима сидела возле горящей печки и, моргая от усердия, напильником шоркала себе во рту.
- Что ты делаешь?! - ахнул я.
- Зуб точу. Грызла орех, зуб сломался, режет язык. - И вынув напильник, пальцем попробовала зуб во рту. - Теперь гладкий...
- Бабушка, - повторил я уже среди ночи, когда через волнистые зеленоватые стекла окошек светила луна и по комнате порхала огромная тень бабочки. - Кому и что ты говоришь в своих молитвах?
Старуха погасила улыбку, поперебирала шарики четок и сказала так:
- Я прошу Аллаха, мой дорогой внучек, чтобы, когда ты будешь переплывать огненную реку... ну как твой Щапаев, - пояснила она, - чтобы тебя не клевали железные птицы в голову... ну как твоего Щапаева.
Оказывается, она видела фильм "Чапаев" и он ей очень понравился. И далее весь рассказ свой она вела, сопоставляя с этим знаменитым фильмом.
- Потому что огненную реку можно переплыть, если только не разговаривать. А если тебя будут клевать железные птицы и ты закричишь - огонь тебя затянет.
- А дальше? - спросил я.
- Дальше? - переспросила она, глянув на меня как-то строго. - Дальше будет другая огненная река.
- И там тоже будут пикировать железные птицы?
- Откуда ты знаешь? - удивилась старуха. - Да, там тоже будут железные птицы прыгать на тебя и клевать... но ты должен молчать... ну как твой Щапаев.
- А дальше?.. - не унимался я.
Старуха вдруг разгневалась. Щелкнула меня костлявым пальцем по лбу.
- Ты не понимаешь? Это очень долго... человек умирает долго... но, пока он плывет и старается молчать, он живой...
Я разочарованно кивнул и задремал. На улице девушки пели песни, играла гармонь, а я валялся больной, весь склизкий, с прилипшими к телу майкой и трусами, но я знал, что едва успею выздороветь - уеду, улечу обратно в город, к своим друзьям-студентам...
И я уехал. И через пару месяцев узнал, что бабушку похоронили. Она ходила к подруге через улицу по гололеду, поскользнулась и упала. После этого она недолго прожила... Болела тихо, ни на что не жаловалась, а перед самой смертью попросила подвесить над могилой кормушку для птиц, а четки, которые постоянно держала в руках, передать внуку, то есть мне.
В мой очередной приезд на родину эти четки мне мать и отдала, сказав почти раздраженно:
- Смотри, чтобы люди не увидели... Религия - это опиум для народа.
Четки была легкие, красная нить была продета сквозь дырочки в круглых шариках. Из чего эти шарики? Похоже, из каких-то отшлифованных семян. Для чего мне эти четки?
Однажды я был в командировке, сошел ночью с поезда и в чужом городе искал гостиницу. И ко мне на темной улице пристали подростки. Человек семь.
- Эй, у тебя есть закурить?
Я медленно, стараясь держаться максимально спокойно, шел по улице, постукивая портфельчиком по коленке.
- Спички есть? - они приблизились сзади.
Я не ответил.
- Ты что, бля, глухой?! - Меня толкнули в спину, но с опаской (а вдруг сейчас развернусь и вмажу, а то и оружие достану?).
Я остановился и, судя по шороху ног, они тоже остановились. Но я - нет, не оглянулся, - я посмотрел на свои часы и зашагал дальше.
- Сколько время? - Был следующий вопрос.
Я каменными шагами шел по улице, готовый в любую минуту закричать и броситься бежать. Но сдерживался.
- Да ладно... Он, наверное, немой, - сказал кто-то самый малодушный из ночной шайки. И остальные с этим согласились.
И отстали от меня.
Я добрался до гостиницы на трясущихся ногах и долго не мог уснуть. И почему-то вспомнил мою бабушку, ее совет молчать, когда переплываешь огненную реку. Конечно, метафора. И все же...
Прошло несколько лет, серьезно заболел мой отец, и я потерял моего молчаливого отца. Мать моя стала верующей и однажды, когда я прилетел в гости, спросила:
- А четки бабушкины ты хранишь?
- Кажется, - отвечал я. - Да, они у меня дома висят на гвоздике.
- У меня тоже есть, - похвасталась мать и показала крупные, из красного стекла или пластмассы четки. - Только я не знаю молитв. Что она тебе рассказывала, ты помнишь?
- Конечно, - отвечал я. - Когда мы будем умирать, а мы все будем умирать... мы будем переплывать огненную реку. Ну как Чапаев. Но мы не должны жаловаться. Нам на голову будут пикировать железные птицы, чтобы мы от боли закричали и открыли рты. Если закричим, нас тут же проглотит огонь.
Мать подумала и спросила:
- А разве бывают железные птицы?
- Наверное, это метафора, - отвечал я. - Может, какие-то видения? Вон в тибетской "Книге мертвых" сказано... после времени, равного вдоху и выдоху, ты увидишь...
- Ты такие книги читаешь?! - испугалась мать. И наивно пропела:
- Заче-ем?!
- Но ведь мы все равно все...
Мать закрыла мне ладонью рот.
- Не надо так говорить. Дальше. Что она тебе рассказывала дальше?
- Дальше?.. - я пожал плечами. - Дальше будет другая огненная река. А там за холмами еще одна... И надо плыть.
Мать молчала.
- И чем спокойней, терпеливей мы будем плыть, тем дольше мы будем жить.
- Тогда она не про смерть тебе рассказывала! - сказала мать. - Про жизнь! Она была мудрая бабушка...
- Конечно.
- Я зря ее не любила... - И мать заплакала.
А я однажды плыл-таки через реку. В дикой тайге. И вдруг над моей головою показались железные птицы. Птицы кружились и пикировали, сбрасывая какие-то воющие грузы.
Наверное, это были учения. Но почему не предупредили население? А здесь нет никакого населения. Два-три человека на сотни квадратных километров. Геологи. Бомжи. Беглые зэки.
Я старался не кричать. Потому что бесполезно.
Но когда доплыл и, сняв с головы почти не намокшую одежду, разжег костер и понял, что остался жив, я подумал: отныне любые огненные реки я переплыву терпеливо.
Об этом меня заранее предупредила бабушка, которой в свое время очень понравился фильм "Чапаев".
Не пропустите самое интересное в Max и Telegram-канале газеты «Республика Татарстан»
Больше статей и новостей в «Дзен»
