8 декабря 1986 года в чистопольской тюрьме от истощения умер известный писатель-правозащитник, автор трех "лагерных" книг Анатолий Марченко (на снимке). Он с августа держал отчаянную, смертную голодовку, требуя освобождения всех политзаключенных в СССР. Такое освобождение к тому времени уже приближалось и вскоре началось. Так, в ноябре того года были освобождены политзаключенные - женщины, отправлен из ссылки за границу Юрий Орлов, основатель Московской Хельсинкской группы - первой правозащитной организации по соблюдению прав человека в СССР, основанной в 1975 году, членом которой являлся Марченко. Узнав об этом, Анатолий прекратил голодовку и послал домой письмо с просьбой прислать ему продуктовую посылку. В это время Ларисе Богораз, его жене, тоже члену МХГ, был предложен выезд вместе с мужем в Израиль. Не решая за него, Лариса настаивала на свидании с мужем, но не дождалась - 9 декабря она получила из Чистополя телеграмму о его смерти.
Смерть Марченко на пороге свободы ускорила путь на волю многим политзаключенным, томившимся в тюрьмах и лагерях. Тогда Анатолию Марченко едва исполнилось сорок восемь лет, из которых двадцать он провел в когтях у дьявола, как образно назвал писатель свою лагерную жизнь.
Как известно, в 1954 году, после смерти Сталина, в СССР были отменены решения несудебных органов ОГПУ-НКВД-МГБ 30-50-х годов и реабилитированы тысячи жертв произвола. И началось возвращение доброго имени репрессированным по ложным обвинениям. Казалось, прощайте, "черные воронки" - символ сталинской эпохи! Однако в дальнейшем восстановление справедливости, начатое ХХ съездом КПСС, велось непоследовательно, а спустя несколько лет и вовсе прекратилось.
Произошло это не без ведома Хрущева. Невероятно, факт: выпустив в 1954-1955 годах сотни политзаключенных, возглавляемый им режим за последующие два-три года пересажал в тюрьмы и лагеря до 50 тысяч человек! Дело в том, что после памятного ХХ съезда КПСС, разоблачившего по инициативе самого Хрущева культ личности Сталина, в стране стихийно возникли сотни групп (в том числе и правозащитных), объединяющих тех, кто уже созрел не только для сомнений, но и для каких-то действий. Предел этому "вольномыслию" и пытался положить Хрущев, использовав поводом для этого свое знаменитое письмо "Об антисоветских и демагогических элементах", распространенное для чтения на закрытых партсобраниях в декабре 1956 года. Так в стране начались новые репрессии по политическим мотивам - теперь уже хрущевские.
В результате "свободомыслие" в СССР резко пошло на убыль. Потому что большинство политзаключенных из "набора" 50-х годов, выходящих на волю, действовать дальше не решались. Та же участь, что и "свободомыслящих", постигла участников второго витка движения за права человека, которых окрестили диссидентами, что в переводе с латыни означает "противоречащий, несогласный". А несогласны-то диссиденты, или так называемые инакомыслящие, были всего-навсего с несоблюдением в стране законов.
Первым, кого освободил Горбачев, стал Андрей Сахаров. Освобождение остальных политузников началось только в феврале 1987 года. Чуть раньше, 16 января того же года, Президиумом Верховного Совета СССР был издан указ "О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и начале 50-х годов". Хотя к этому дню уже ни для кого не было секретом, что незаконные политические репрессии в стране происходили и в хрущевские, и в брежневские времена.
Не было известно (кроме как руководителям ЦК КПСС) лишь о том, что первые сведения о наличии политзаключенных в СССР были получены от писателей Синявского и Даниэля, заточенных Хрущевым в мордовские лагеря, где они и обнаружили сотни по-литузников. Правда, первые сведения, полученные от них правозащитниками из МХГ, были очень скудными из-за цензуры, проверявшей переписку политзаключенных с внешним миром. Но вскоре благодаря Анатолию Марченко представления о составе и положении политзаключенных в стране расширились и конкретизировались.
...Буровой мастер, родом из небольшого сибирского городка Барабинска, Марченко оказался в лагере для политзаключенных в 1961 году после неудачного побега за границу из карагандинских лагерей - Карлага. Не рассказав подробнее об этом человеке, вряд ли можно представить, каким он был на самом деле. За решеткой Анатолий оказался после драки в общежитии поселка строителей Карагандинской ГРЭС, хоть и не был причастен к ней. Получив специальность сменного бурового мастера после окончания школы-восьмилетки, он уехал по комсомольской путевке на строительство Новосибирской ГЭС. Потом было участие в других таких же энергетических новостройках. Последней как раз была карагандинская. Когда драка как-то сама собой кончилась, явилась милиция и похватала всех подряд, кто был в общежитии. Большинство участников успело скрыться. Анатолий остался и оказался среди арестованных. Его вместе с другими увезли из поселка, где все знали, как было дело. Однако судили всех в один день, не разбираясь, кто прав, кто виноват. Так Марченко оказался в Карлаге. В дальнейшем обстоятельства его жизни сложились так, что он решил бежать за границу, ибо просто не видел для себя другого выхода. С ним вместе бежал и молодой парень, его тезка, Анатолий Будровский. Они пытались перейти иранскую границу, но их обнаружили. Взяли всего в сорока метрах от границы. Это было 29 октября 1960 года.
2-3 марта 1961 года Верховный суд Туркменской ССР рассматривал их дело. Суд был закрытым. В огромном зале не было ни одного человека, кроме состава суда и начальника конвоя у дверей. Два дня Анатолию задавали те же вопросы, что и на следствии, и он отвечал так же, отвергая обвинение в измене родине. Следователь добивался от него необходимых показаний, изматывая его на допросах, угрожая, что следствие будет длиться до тех пор, пока он не скажет то, что от него требуется. Но не добился своего. Однако Марченко все-таки судили за измену родине. Суд вынес приговор: Будровскому за попытку нелегально перейти границу - два года лагерей, Марченко - шесть лет. К тому дню ему было двадцать три года.
Помотавшись по тюрьмам и лагерям "от Ашхабада до Ташкента и далее везде", Анатолий Марченко оказался в Мордовии, где, отсидев положенный срок, вышел на свободу в ноябре 1966 года, а в следующем отдал в
самиздат свою первую книгу "Мои показания" - обстоятельное описание своего шестилетнего пребывания в лагерях.
"Мои показания" - это книга о поступках и поведении политзаключенного-одиночки, противостоящего всем карательным силам бывшего СССР. В политических лагерях вместе с Марченко были люди, казалось бы, гораздо лучше подготовленные к литературному труду, чем он. Уже сложившиеся, профессиональные писатели. Некоторые из них тоже о своем "лагерном" опыте не молчали, но для "Моих показаний" Марченко и его последующих книг - "От Тарусы до Чуны", "Живи как все" о тех же обитателях политлагерей - оказались более нужными какие-то иные качества, чем литературный профессионализм.
"Рабочий, восемь классов образования - и, видите ли, писатель!" - язвил прокурор в марте 1980 года, когда новый, уже пятнадцатилетний срок наложился на прежние шесть лет, проведенных Марченко в неволе. Хотя про книги Марченко не скажешь, что "простотой" не грешат, в них есть дисциплина мысли, цельность мировосприятия, а некоторая прямолинейность его суждений вовсе не от недостатка душевной тонкости или культуры: она, скорее, от прямоты моральной позиции.
По отзывам Андрея Сахарова, книги Анатолия Марченко, которого он всегда поддерживал в его борьбе за освобождение политзаключенных в СССР, "сыграли огромную роль в нравственном формировании движения за права человека в СССР и во всем мире".
Из книги
"Мои показания"
"...После оглашения приговора в зале Верховного суда Туркменской ССР 3 марта 1961 года меня снова привезли в тюрьму, в мою камеру. Честное слово, на меня не произвел впечатления срок. Это потом каждый год заключения растягивается на дни, на часы, и кажется, что шесть лет никогда не кончатся. Значительно позже я понял, что словами "изменник родины" мне искалечили не шесть лет, а всю жизнь. Тогда же у меня было только одно ощущение: совершена несправедливость, узаконенное беззаконие, и я бессилен, я могу только собирать, копить в себе обиду, отчаяние, копить, пока меня не взорвет, как перегретый котел!
...Я объявил голодовку. Написал заявление - протест против суда и приговора, подал его в "кормушку" и перестал брать пищу. Несколько дней ничего не брал в рот, кроме холодной воды. Никто не обращал на это внимания. Надзиратели, выслушав мой отказ, спокойно уносили мою пайку и миску с супом, а в обед приносили снова. Я снова отказывался. Дня через три в камеру вошли надзиратели и врач. Приступили к операции под названием "принудительно-искусственное питание". Меня скрутили, надели наручники, воткнули в рот распиратель, ввели шланг в пищевод и стали лить через воронку питательную смесь, что-то жирное, сладкое. Надзиратели говорили:
- Снимай голодовку, все равно ничего не добьешься - мы тебе даже похудеть не дадим!
Та же процедура повторилась на следующий день.
Я снял голодовку. Ответа на заявление я так и не получил.
Через несколько дней за мной пришел надзиратель. Он повел меня по лестницам и коридорам на первый этаж и впустил в обитую черной клеенкой дверь. На табличке надпись: "Начальник тюрьмы". В кабинете за столом, под большим портретом Дзержинского, сидел сам начальник тюрьмы. На диване - знакомые мне по следствию прокурор по надзору и начальник следственного отдела. Четвертым был незнакомец, глянув на которого, я вздрогнул: так неестественна и отвратительна была его внешность. Маленькое шарообразное тельце, коротенькие ножки еле достают до пола, тоненькая-тоненькая шейка. А на ней огромный сплющенный шар - голова. Щелки глаз, еле заметный носик, тонкий улыбающийся рот тонули в желтом, тугом, лоснящемся тесте. Как эта шейка не переломится под таким грузом?
Мне сказали, что это заместитель прокурора Туркменской ССР. Предложили сесть. Разговор вели в дружески-фамильярном тоне. Спросили, как я себя чувствую, снял ли голодовку. Я поблагодарил за трогательную чуткость и внимание, сказал, что голодовку снял, и тоже спросил:
- Скажите, пожалуйста, когда меня отправят? Куда?
- Поедэшь на комсомольская стройка. Будэшь комсомолец, - ответило чудище, расплывшись в улыбке и радуясь собственной шутке, хотя это вовсе не было шуткой.
Мне стало невыносимо противно. Мне, осужденному за измену родине, было как-то неловко слышать от них эти слова здесь, в кабинете начальника тюрьмы, видеть их циничные ухмылки. Они все отлично понимают! Я тоже понимал...
Вернувшись в свою камеру, я вспомнил стройки, на которых работал. Около каждой - лагерь, колючая проволока, вышка, часовые, "комсомольцы в бушлатах". Я вспомнил как меня, девятнадцатилетнего парня, послали в двухмесячную командировку на Бухтарминскую ГЭС. Поселок Серебрянка, где жили мы, вольные строители, находился довольно далеко от стройки. Там же, в Серебрянке, был и лагерь. И нас, и заключенных каждую смену возили поездом на работу и обратно. "Вольный" поезд - пять-шесть двухосных вагончиков. Он останавливался метров за пятьдесят от вахты, мы предъявляли свои пропуска вахтеру-солдату и шли через проходную. Потом открывались ворота, и прямо на территорию стройки вкатывался длиннющий состав с зэками. Он состоял не из несчастных двухосных вагончиков, а из здоровенных четырехосных пульманов, и в каждом зэки как сельди в бочке! На каждой тормозной площадке - по два автоматчика, а в хвосте поезда - открытая платформа с солдатами.
Я работал вместе с ними, с "комсомольцами в бушлатах". Получал зарплату, ходил в выходной на танцы и ни о чем особенно не задумывался. Один только случай запал в память.
В начале августа, днем, вдруг стрельба с вышек в сторону Иртыша. Все побросали работу, побежали к берегу, столпились у самой запретки (запретная зона) - вперемежку зэки и вольные. Нас отгоняли, но мы, конечно, не уходили, глазели. Уже за серединой реки, близко к противоположному берегу, плыл человек. Нам было хорошо видно, что он плывет с трудом и старается двигаться побыстрее. Это был зэк. Он, оказывается, подкараулил момент, когда земснаряд не работал, пробрался по его трубе и вынырнул на Иртыше далеко от берега. Увидели его не сразу, а когда увидели и стали стрелять, он уже был довольно далеко. За ним в погоню пошел сторожевой катер. Сейчас он как раз нагонял беглеца, был от него всего в десятке метров, но офицер с пистолетом в руке почему-то не стрелял.
- Ну да, он выстрелит и убьет, а зэк утонет - поди потом докажи, что не убежал! - объясняли зэки в толпе. - Он обязан представить или живого, или труп.
Между тем беглец доплыл до берега, поднялся и, шатаясь, сделал несколько шагов. Катер уже ткнулся носом в камни, офицер спрыгнул и очутился в двух шагах от зэка. Я видел, как он поднял пистолет и выстрелил в ноги. Зэк упал. Подбежали автоматчики, и офицер при них и на глазах толпы на другом берегу выстрелил несколько раз в лежащего человека. В толпе ахнули! Кто-то матерно выругался.
Тело потащили по камням и, как мешок, бросили в катер. Катер ушел по направлению к лагерю.
Я невольно вспомнил и Бухтарму, и этот случай, и другие стройки. Куда бы меня ни повезли, я теперь везде буду вот таким "комсомольцем", буду мокнуть и мерзнуть при проверках, жить за колючей проволокой, меня будет охранять вооруженная охрана с овчарками, а если я не выдержу и попытаюсь бежать, меня так же подстрелят, как того парня на Иртыше..."
* * *
...На пересылке в Тайшете Анатолий Марченко попал в камеру, где находились несколько политических, с которыми ему предстояло отправиться по этапу через Новосибирск, а оттуда на запад - Свердловск, Казань, Рузаевка. Присматриваясь к ним, Анатолий все гадал: что это за люди, за что они сидят, как держатся, о чем думают. Среди политических были два деда - оба двадцатипятилетники. Один - поволжский немец, старик с большой седой бородой, другой - с русской фамилией Иванов. Бодрый. Подтянутый. Чувствовалась военная выправка.
Когда приехали в Казань, "деда" Иванова повезли в какую-то спецчасть, где ему объявили, что теперь в СССР больше нет двадцатипятилетников, а осужденным раньше суд отныне снижает этот срок до максимума - пятнадцати.
Узнав об этом от Иванова, Анатолий Марченко очень обрадовался, нет, не столько за него лично, сколько вообще за всех двадцатипятилетников, которых и среди политических было немало. Обрадовался тому, что некоторым из них все же посчастливится выйти на свободу и удастся хоть на какое-то время продлить свою искалеченную жизнь на воле.
- Теперь уж вам совсем недолго осталось, - утешал "дедов" Марченко. - Вот доберемся до нового места - и вы сразу домой! Вас я тоже буду провожать из лагеря, - говорил Анатолий, обращаясь персонально к старику-немцу с седой бородой.
- Нет, Толя, мне свободы не видать, - возражал мягко тот. - Я так и помру за колючей проволокой...
Старику-немцу было невдомек в тот момент, какая участь ждет Анатолия Марченко в чистопольской тюрьме, где он вскоре окажется.
Подготовил
Фарит МАНАСЫПОВ.
Координатор Московской Хельсинкской группы
по соблюдению прав человека в РФ по РТ.
Не пропустите самое интересное в Max и Telegram-канале газеты «Республика Татарстан»
Больше статей и новостей в «Дзен»
