Окончила физфак Казанского государственного университета, Высшие литературные курсы в Москве. Член СП РТ и Союза российских писателей. Лауреат Горьковской премии, стипендиатка Министерства культуры РФ. Публиковалась в журналах «Новый мир», «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь», «Юность», «Литературная учеба», «Казань», «Идель» и других.
* * *
В небесные дали ушел минарет.
Пушистые, царские светятся вербы.
Российская бродит весна на дворе.
Куда тебя клонит,
мой век двадцать первый?
Все спешка и шум в переходах метро,
шикарные розы в пластмассовых вазах.
Сограждане, будемте делать добро –
вот здесь и сейчас, непосредственно, сразу.
Заморской едой безо всяких проблем
давайте накормим бомжа и пиита.
Сограждане, эта округлая «м»
и в Африке символ теперь общепита.
В пространстве Вселенной,
пустом и кривом,
героем в поношенных джинсах с дырою
забавно себя ощущать в мировом
контексте, ища, как пропавшую Трою,
свой правильный город и свой огород,
в котором уж некуда складывать камни,
но есть чем дышать, и такой кислород
нигде окромя не найти никогда мне.
* * *
Пусть писать хотелось совсем не так,
я тебе напишу о моей стране,
где Иван – царевич, а все – дурак,
где вершки всегда корешков ценней.
Так хотелось в очи ее взглянуть
и сказать: «Родимая, я с тобой»,
но такая муть и такая жуть –
самолет в Иркутске, чеченский бой.
Да все время немы ее уста,
и чего б там ни было впереди,
но среди всех заповедей Христа
позабыта прочно – «не укради».
И не светит лампочка Ильича,
и ночами темен Приморский край,
но горит еще на столе свеча…
Не сгорай, хорошая, не сгорай.
К шестому июня
Это каждому известно –
что в обыденном миру
гениальность неуместна
и всегда не ко двору.
Никогда не будут правы
те, кто рвутся из постромок.
Только ветреный потомок
сможет после крикнуть «браво».
Что ты видишь из окна –
то ли вьюга, то ли стачка…
Как веселая циркачка,
жизнь отплясывать должна,
чтобы в сердце у поэта,
где лишь мусор и зола,
истина росток дала,
любопытством обогрета.
Изумление итожа,
двести лет прошло, и вновь
врали, врали про любовь,
поднося цветы к подножью.
Мы выходим, господа,
почитать стихи трамваям
и на Пушкина киваем
без зазрения стыда.
Потому что мелковаты,
потому что страсти нет,
на семь бед не наш ответ –
мы ни в чем не виноваты.
Но в России жить не скучно,
даже лежа на печи.
И мы однажды не смолчим,
дорогой товарищ Пушкин.
* * *
Поплачь, дружок, над скукой бытия,
где сумрак все, и к лестницам перила
забыли понаделать; «я твоя» –
какая только тварь ни говорила.
И жизнь твоя в зелененьком шелку,
и смерть твоя – в чем родила мамаша,
и ничего, про что сказать бы «наше»,
найти нельзя на этом берегу.
Нельзя, нельзя. Харону приготовь
не что-нибудь, а новенькую драхму,
чтоб не пришлось дешевенькую драму,
играть опять, опять проспать любовь.
Научат в школе знать, какого рода
оно – мое, он – мой, она – моя,
и скажут, что устроена природа
так, что родней других тебе свинья,
согласно генетическим запаркам.
Пройдемся, дорогой, по зоопаркам,
на тощих лис посмотрим и волков.
Печально зафиксирует подкорка:
нет ничего, что было б так же горько,
как мыслящее море тростников.
Вокзал
1
Статика вокзальных циферблатов
Упрощает жизнь до жестких кресел
В неуютном зале ожиданья.
Где-то рядом бродит мысль соседа,
зорко охраняя чемоданы
от небритой рожи, что нахально
раздевает взглядом киоскершу.
Как-то неестественно растянут
тот кусочек жизни между улиц
разных городов, который должен
кратким быть, как открыванье двери
(если в нем доискиваться сути).
В этом кресле ты случаен, словно
капелька воды из Ниагары
в кране на твоей родимой кухне.
Впрочем, все на вид гораздо проще:
нужно было поезда дождаться.
И теперь, в компании подобных,
под бренчанье пьяных менестрелей
от какой-то неуемной грусти
скрючившись, тревожно засыпаешь.
2
Как невтерпеж убраться из столетья,
где тишины и в полночь не найти,
чумазые, заплаканные дети
и нищие, и смерть на полпути.
По улицам чужая боль кружит –
ты говоришь, сегодня сильный ветер?
Как хочется начать другую жизнь –
тьма городов еще на белом свете.
Но не сдвигаюсь с места и смотрю,
как голосит безвыходно и пьяно
старуха, подвывая декабрю,
и память льется в грязные стаканы.
Все устают. Стоят автомобили.
И каждый не уверен даже в том,
что до сих пор его не разлюбили.
И Бог молчит. И остывает дом.
* * *
Из моего окна унылый вид:
вот дерево, как нищенка ребенка,
безрадостно покачивает птицу.
Другое хмуро смотрит сверху вниз
на кобеля чепрачного окраса,
манерно задирающего лапу.
Болото всем безмолвно сострадает…
А мне безумно не хватает снега.
* * *
А жизнь такая неумеха,
хоть умный взор ее горяч.
Не плачь, мой маленький, не плачь,
ведь все придумано для смеха.
Ну кто поверит, что всерьез
рыдала глупенькая скрипка,
когда конферансье с улыбкой
свою тираду произнес.
Вот вышел мальчик. Он артист.
Он пару раз умрет на сцене.
Один раз так, потом на бис,
и публика его оценит.
Ты слышишь, я сказать хочу…
А впрочем, это будет скучно.
To be or not… такая чушь.
Не слушай, дорогой, не слушай.
* * *
Что ж, посидим, разлука, визави,
потерю мира осознав не сразу,
пока немая логика любви
по новой перекраивает разум.
Звени, пичуга, по чужой весне.
Сиротский свет без примеси тепла
вплывает сонно в комнату ко мне,
не замечая тонкого стекла.
Да разве свет?
Не свет, а так, обманка.
Окно – граница. Баюшки-баю.
Там – бытие, а здесь его изнанка,
но я и здесь тихонечко пою.
* * *
Столько времени – ни о чем,
пропоет ли вдали петух
или дверь к нам толкнет плечом
чей-то мрачный заблудший дух.
Персефоны застыла нить,
электронные врут часы,
людям не о чем говорить –
то-то воют ночами псы.
Я бессмысленна, как сова,
коротая полярный день.
И какие ни взять слова –
будет вилами на воде.
Ты не склонишь ко мне лица,
но в запястье глухая кровь,
как птенец в скорлупу яйца,
все отстукивает любовь.
* * *
Приходи ко мне в монастырь,
приноси с собою устав –
все законы у нас просты:
кто любим, тот всегда и прав.
* * *
Не ты ли, жизнь, лгала, что ты – моя?
Что ты – родня, одной со мною крови.
Я обошла бы все твои края,
но тонок ток твоей ко мне любови.
Но злое трио греческих старух
Не вяжется с твоей смешной повадкой
болтать про все. А мой животный слух
все переймет. Я все впишу в тетрадку.
И дрожь гвоздик, и ревности укол,
и пол-окна в безудержном закате,
и двух щенков, цеплявших за подол
смурную девку в темно-синем платье.
Банально все. Но дождевой червяк,
по воле ветра совершивший сальто,
не думал так. Совсем не думал так,
открыв существование асфальта.
***
«Вечность прячет в кармане
не скорую помощь, но фигу»
Т. Алдошин
«Я еще не рожден и, пожалуй, не зачат»
С. Кудряшов
Вот тебе, бабушка, день свободы,
от остальных бестолковых дней.
Стиксовых могут быть холодней
околоплодные злые воды.
Как неохота рождаться в мир,
существованьем своим нарушив
правила всей необъятной суши.
Так опасается из тюрьмы
выбраться узник, давно сменивший
тяжесть неба на тяжесть крыши.
Так или эдак, удел наш горький
тщиться тащиться на чуждый запах
серою мышью с бедою в лапах
вместо зерна, вместо хлебной корки…
Спрячь меня, Боже, в своих одеждах,
ох, не давай по руке занятья,
каюсь, не слишком я буду нежной,
после не спрашивай, где там братья.
Шарик вращается еле-еле,
братья по разуму надоели,
хоть одного по безумью брата
мне бы сыскать, хоть одну сестричку…
«Если душа родилась крылатой»,
разве возможно прожить синичкой
в тех рукавицах ежовых быта,
что никому не дают поблажек.
Метод неверен, но он испытан,
и механизм до отврата слажен…
Деревце, как ты цветешь нелепо,
разве возможно в широтах наших,
где позабыли о веснах, летах.
Как же тебе не страшно?
***
Не то, чтоб ясная заря,
не то чтоб тройка с бубенцами,
но – белый парус декабря,
и новогоднее мерцанье!
Печально оглядев загашник,
бурды отравной, милый друг,
плесни в пластмассовый стакашек –
возьми меня в последний круг.
Мы оба знаем, здесь не наши,
ни почта и ни телеграф,
но наблюдаем, как нестрашно
детишкам радуется Альф,
как, ничего не говоря,
собака у подъезда мерзнет.
О, белый парус декабря!
Худой зимы мотивчик слезный.
***
Теперь не за горами лето
в скороговорке поездной,
но нет в руке моей билета,
и нет причины ни одной
признать неправоту событий.
А может, не хватает прыти
сказать адью, кивнуть и выйти
в июнь по улице сквозной.
***
Вокзальный шум, вокзальное старание
повременить… Еще не подан поезд,
мы обо всем подумали заранее,
теперь бы вот шагнуть, не беспокоясь,
на близкие вагонные ступенечки,
ни злостью, ни виной зазря не мучиться.
А там внутри, веселая попутчица,
печенье, лимонад, в кулечке семечки.
Пусть города, в которых жить не выпало,
стоят себе, напрасные, как дождики,
на долю их придут еще художники,
щеками пламенея ярче вымпелов.
Куда там Лобачевскому и Риману –
пространство меж кончиною и родами,
в котором, убегая огородами,
услышать вдруг: «Давай, с собой бери меня».
А если нет, не стоит огорчения.
Меж нами нынче строчки аккуратные…
Умри, тоска, не вздумай дать попятного.
Вот он – билетик с пунктом назначения.
***
Ах, все там взаправду, и все там вранье,
и темное, в сущности, дело.
Усталость моя и веселье мое,
и скука моя без предела.
Не спать. Не теряться в полуночном сне,
по-детски зарывшись в подушку.
Всамделишный рыцарь на белом коне
катает чужую подружку.
Звучание крыльев взлетающих птиц
под родственный взгляд конвоира
и сотня-другая невидных частиц,
лежащих в фундаменте мира –
не слишком-то густо. Но знать наперед,
что, к нашему общему счастью,
поэт, как положено, весь не умрет,
умрет лишь ненужною частью.
Хитрец погадает, и речь объяснит,
а жизнь перепутает масти –
под компасом нашим припрятан магнит
абстрактной, но яростной страсти.
Оставь человека совсем одного,
и он уподобится вещи.
Поди, принеси я не знаю чего,
но так, чтобы стало полегче.
