Будущий год для художника Ильдара Зарипова — юбилейный. Ему исполнится 70. Позади — долгий и полный открытий путь. Ильдар Касимович всегда был самим собой, и эта «самость» проявлялась и в его творчестве, и в его поступках. Я в галерее у художника, куда особенно тянет в хмурые осенние дни. Здесь отогреваешься душой, глаз насыщается красками улетевшего лета, легкие открываются навстречу струящимся с картин воздуху и свету. В сегодняшнем мире пластиковых стаканчиков, хот-догов, мыльных опер и модульного мышления творчество И.Зарипова возвращает нас к истокам, от которых мы ушли, но которые дороги каждому из нас, как бабушкины сказки. Это — мир травы, которая в детстве казалась нам высокой, как деревья. Это — освещенные окна деревенского дома, утонувшего в сугробе… Словом, все то, от чего мы ушли, но куда нас неизбывно тянет вернуться.
Пользуясь тем, что художник рядом, задаю ему вопросы о нем самом, о его творчестве, о жизни…
— Ильдар Касимович, откуда у вас этот взгляд, это мироощущение?
— Конечно, все из детства. Наша большая семья жила в крестьянском доме, каких было еще немало в застраивающейся многоэтажками Казани. Мы держали кур, барашка. В шестидесяти километрах была деревня, откуда к нам часто приезжали родственники. Это были другие люди, и они мне страшно нравились. Они даже говорили по-другому. И что меня больше всего влекло к ним — это запах, специфический крестьянский запах, который они привозили с собой. Запах хлеба, сена, шкур… И сами они такие краснощекие, довольные. Эти образы всегда со мной. В них — любовь, мощь и красота правды. Я бы сказал, корявой правды, и красота не слащавая, а земная, корявая. Она-то и воспитала меня нравственно, духовно и как художника.
— А в вашей семье
— Да, отец рисовал. Возьмет, бывало, уголек, фанеру и, ни разу не прервавшись, лошадь нарисует. Я удивлялся — как он так может! Лошадь получалась как живая. Еще он очень лепить любил. Из красной глины. Кому что нужно было в деревне, то и лепил. И кувшины, и горшки…
Еще отец петь любил. У нас патефон был, пластинок много. Моя задача — патефон крутить. Отец говорил: «Что, сынок, послушаем музыку?» И я, знай, кручу ручку. Мне всего-то 6-7 лет было. Но я эту технику быстро освоил. Отец подпевает, и я за ним. Народные песни любили. Гульсум Сулейманову, Рашита Вагапова слушали… А однажды отец купил пластинки с речами Сталина. И мы их тоже иногда слушали. Но в основном все-таки татарские народные песни. Я и сейчас без них не могу, работаю только под песни.
… Мои способности к рисованию проявились уже в начальных классах. Мне стенгазеты поручали рисовать. Давали краски, кисти, бумагу, и я с удовольствием рисовал. Мне это было в радость.
А однажды был такой случай. Возвращался я после кино домой. Иду по улице Ленина, а тогда там в одном из домов мастерские художников были. Окна большие, и с улицы все видно. Я к окну лбом прислонился и, забыв обо всем на свете, наблюдал, как художники работают. А зима была, у меня шапка к окну-то и примерзла. Кто-то из художников вышел и пригласил меня внутрь войти… Я с тех пор часто туда захаживал, подолгу сидел, наблюдал, с художниками общался. И когда в изостудию стал ходить, далеко, в Соцгороде, старался ни одного занятия не пропустить.
— А были ли учителя с большой буквы?
— Да, были такие. Ведь что важно для начинающего художника? Это вера в него как в творческую личность. На первом курсе художественого училища моим педагогом была Мария Александровна Тимофеева, ученица Фешина. Она меня сразу выделять стала. Я приносил свои работы — акварельные пейзажи, раскладывал их на полу. А она собирала вокруг них сокурсников и говорила: «Смотрите, как у него бумага материалом становится. Вот он березу или снег пишет и бумагу оставляет белой. У него бумага становится снегом, смотрите, как хитро придумал!»
От учителя многое зависит. Он и окрылить может, он и убить в тебе творца может. На втором курсе мне как раз такой педагог и попался. Зануда страшный. Все время критикует, гундосит: «Почему опоздал на пять минут, почему одет не так?» Как будто это главное! Хотел даже меня на второй год оставить. А я инициативу в свои руки взял. Взял работы и пошел с ними к директору училища. Дескать, пусть он оценит мои способности. Собрали комиссию, посмотрели работы и вынесли решение — перевести меня сразу на четвертый курс. И вскоре я попал к Семену Ароновичу Ротницкому. Он мне сказал: «Зарипов, вы от природы талантливый живописец, что ж вы так робко пишете-то?» Эти слова меня окрылили, и я стал работать с удвоенной силой. Отличную дипломную работу написал, и не только для себя, но и еще нескольким выпускникам.
— Ильдар Касимович, а ваши учителя из великих?..
— Таких было много. Из отечественных художников мне очень Корин нравился. Я его в Москве стал глубже понимать. Был у него в мастерской, общался с ним. Конечно же, Пластов, Дейнека… А из западноевропейских художников — Рембранд. Это такая мощная глыба! У него вроде ничего нет, черный фон, какая-то старуха сидит — и все. Но какая глубина, какой колорит! Видишь, живая ведь старуха, смотрит на тебя, даже разговаривает. Вот что значит правдивая живопись.
Из русских художников влияние оказали Шишкин, Кустодиев, Петров-Водкин. Вот недавно сходил в наш Музей изобразительных искусств, увидел Куинджи. Великолепная экспозиция работ. Мы ведь в лучшем случае несколько его работ видели в музеях Москвы и Петербурга. А когда они собраны вместе, видишь, что он, действительно, авангардным был для того времени и обогнал своих современников как минимум лет на пятьдесят. Вроде бы ничего нет — довольно скупые приемы, и в то же время есть все: и мысль, и глубина, и настроение, и величайшее обобщение…
Вообще творчество — дело тонкое! Я это понял, когда в институт поступал. Приехал в Москву, готовлюсь к вступительным экзаменам. Вдруг вижу, как пензенские ребята ловко и красиво работают. Я стал им подражать. Но времени мало было — и их технику до конца не освоил, и свою потерял. Так и не прошел по конкурсу. На следующий год решил не изменять себе и работать в своей манере. Получил одни пятерки, мою работу сразу в методкабинет забрали. Она там до сих пор висит, ее абитуриентам показывают.
Ценность своего стиля, своего взгляда и, в целом, своей позиции — доказывали все обстоятельства моей жизни. Начиная с того, что уже в институте я не мог писать на казенных холстах, которые нам выдавали. Мне нужно было и загрунтовать по-своему, и по-своему писать.
У меня всегда
— А как вы жили с вашей самостоятельностью в недавнее советское прошлое? Ведь не секрет,
— Да, это ощущалось, и сильно. Я же обнаженных писал… Однажды меня даже в обком партии вызвали. Там в отделе культуры был Мударис Мусин. «Ильдар, — говорит он мне, — зачем ты обнаженных женщин пишешь? Почему нет нефти, где КамАЗ? Надо писать на такие темы, иначе мы не дадим тебе денег». — «Мударис Мусинович, но я люблю такую натуру писать, это тоже искусство… » — «Понимаю, но
нефтяная тема тоже нужна. Или вот сейчас Челны строятся, мы дадим тебе командировку, езжай, поработай там».
Так я оказался в Челнах и именно там написал свою известную картину «Нефтяник Ахат абый». Она сейчас в Русском музее… А как было дело? Сижу, работаю по заказу, а душа совсем другого требует. Начал писать интерьер, а потом взял и мужика в нем написал. Хороший мужик, рядом ребенок спит. Картину закончил и позвал Рашида Имасова, художник был такой. Говорю: «Я новую вещь написал, давай покажу. От меня ждут „нефть“, а я одного мужика написал». И Рашид мне посоветовал: «А ты назови картину „Нефтяник Ахат абый“. Вот тебе и нефтяная тема. Красивый мужик, почему он не может быть нефтяником? Он же не обязательно должен быть перепачкан нефтью. У него ведь тоже есть семья, а в доме чистота, уют… » Вот так и появился «Нефтяник Ахат абый». Сначала эту картину послали на всероссийскую выставку, потом — на всесоюзную. А после этого ее приобрел Русский музей для своей постоянной экспозиции.
Но самое главное — с тех пор от меня отстали и в обком больше не вызывали…
— А смена эпох отразилась на вашем творчестве?
— Конечно! Когда запреты сняли,
— А если сравнивать советское время и сегодняшнюю жизнь?
— Много было и хорошего, конечно, неправильно все перечеркнули. Духовность была какая-то, уважение к человеку, к старшим… Сейчас этого нет. Хотя и религию вроде бы восстановили в правах, а все равно безбожество, деньги стали господствовать. Это тоже, оказывается, к добру не ведет. В такие времена, впрочем, как и всегда, творчество спасает. Целыми днями работаю в мастерской, и мне это в радость. Вообще, к жизни отношусь философски, стараюсь не переживать из-за того, что изменить нельзя. А там, где можно, надо искать хорошее, светлое, оптимистичное.
* * *
Летом нынешнего года народный художник России и Татарстана, лауреат Государственной премии РТ имени Г.Тукая Ильдар Зарипов был приглашен с творческим отчетом в Москву. Открытие выставки состоялось 10 июня в Центральном Доме художника. Огромный зал вместил 60 лучших его картин, созданных в разные периоды творчества.
Каталог московской выставки предваряли слова Президента Татарстана Минтимера Шаймиева: «В Год семьи эти полотна смотрятся по-особенному. Искра творчества Ильдара Зарипова способна восстановить тепло домашнего очага, оживить давно утраченные чувства, вселить уверенность в будущем».
Лилия САГИТОВА
