Композитор Алмаз Монасыпов, отмечающий в эти дни свое 75-летие, принадлежит к редкому для советской эпохи типу неангажированных художников. Он никогда не создавал произведений, воспевающих так называемые "советские ценности", никогда не занимал руководящих постов. С 1972 года, в силу определенных жизненных и творческих обстоятельств, композитор постоянно живет в Москве, но не прерывает связей с родным городом и республикой, общения с коллегами, слушателями и исполнителями. При всем том Алмаз Закирович, если можно так выразиться, человек непубличный. Он редко дает интервью, мало использует для "раскрутки" своих сочинений радио и телевидение. А между тем трудно себе представить более интересного собеседника. И сегодня мы рады возможности предложить беседу с ним, которая состоялась в Казани накануне юбилейного концерта композитора.
- Алмаз Закирович, прежде всего разрешите поздравить вас с юбилеем, и давайте вспомним, как все начиналось...
- Ну начиналось все очень просто, как у многих. Где-то лет в одиннадцать я что-то заскучал, сам пошел и, как тогда говорили, "записался" в музыкальную школу. Так я попал к Рувиму Львовичу Полякову, замечательному педагогу, директору Первой музыкальной школы. Инструмента у меня поначалу не было. Была только папина скрипка, которую, вместо виолончели, я ставил между ног и готовил уроки. Потом поступил в училище. Проучился два с половиной года, и меня забрали на войну. Наша часть зенитной артиллерии стояла под Ригой.
После войны я поступил в только что открывшуюся тогда в Казани консерваторию. И учился в общей сложности 12 лет, закончив ее трижды: по классу виолончели, композиции и ещё три года - в ассистентуре по дирижированию.
Что касается моих родственников, то вся наша семья была музыкальной. Папа играл на скрипке, какое-то время - в оркестре Татарского театра, которым тогда руководил Сайдашев. Они дружили. А мама играла на фортепиано. В 30-е годы отца репрессировали, на десять лет сослали в Сибирь. После возвращения он прожил недолго и умер от болезней. Моя мама, Фатима Шараф, была сестрой известных в Казани книгоиздателей.
- А что определило ваш выбор композиторского поприща?
- Случай, как и многое в моей жизни. Первым меня "определил" мой старший товарищ Энвер Бакиров. Готовясь к экзамену по композиции, на котором он попросил меня исполнить его виолончельную Сонатину, я дал ему несколько советов, которые показались Энверу полезными. Тогда же я показал ему кое-какие свои мотивы и фрагменты. И он сказал: "Иди сегодня же к Жиганову (ректору консерватории. - Т.А.) и покажи ему..."
Так я и поступил. Жиганов послушал "мотивы" и велел сделать из них "что-нибудь", к примеру, прелюдию. Придя домой, я долго бился, но у меня ничего не получалось. И я сказал себе:"Монасыпов, с этим надо завязывать. Нечего позориться. Больше к этому ящику ты не подойдешь". И не подходил недели две-три. На исходе четвертой недели я был в таком состоянии, что казалось, если я сейчас не подойду к инструменту, то просто-напросто умру. Без преувеличения! И я подошел. Это был какой-то скачок. После этого меня уже мало интересовало: обругают или похвалят мою музыку, главное - я уже не мог не заниматься этим делом.
- Алмаз Закирович, центральное место в вашем творчестве занимает симфония. Чем привлекает вас этот сложный жанр и что является для вас ориентиром в данной области?
- Симфония для меня - естественная форма выражения моих мыслей, ощущений, и ничто в этой области меня не сдерживает и не "ориентирует". Я никогда заранее не знал, что напишу, в какой форме и технике. И это, я думаю, присуще всем настоящим художникам. Когда образ, материал оживает, то композитор, если он хочет создать что-то стоящее, не имеет права идти против материала и вообще - иметь свою волю. И может быть, только поэтому кое-какие удачи у меня были.
- Ваши симфонии автобиографичны?
- Абсолютно, полностью.
- А почему вы не пишете симфонии в последнее время?
- Пристрастия меняются. Это же естественно. В последнее время, к примеру, я очень заинтересовался кряшенским фольклором. Для меня открылась такая бездна, совершенно новый мир звучаний. А главное, он так отличается от музыки казанских татар. В результате появился вокально-симфонический цикл "Кряшенские напевы". Он уже исполнялся в Казани и частично был записан телевидением.
- Ваши песни и романсы - это своеобразный лирический дневник, исповедь. По каким критериям вы отбираете тексты для них?
- Никаких критериев. Просто читаю стихи, и некоторые из них начинают сразу звучать. Так, например, случилось со стихами Тукая. Они сразу "пошли". И весь цикл "В ритмах Тукая" я так быстро сочинил, как никогда. Будто кто-то диктовал мне...
- В своем творчестве вы также опираетесь на такие старинные пласты народной поэзии, как баиты, мунаджаты, кораническая речитация. Откуда у вас, сугубо городского человека, столь глубокое знание традиций "книжного пения"?
- Скорее всего, это приходит интуитивно. Конечно, меня окружала определенная национальная среда. Читали Коран и в нашей семье, а также какие-то другие книги нараспев. И все это я слышал. А многое, я убежден, заложено в нас генетически, от предков. Вероятно, и в моем подсознании это живет, а когда появляется необходимость - выносится на поверхность. К примеру, мне говорили, что в своей вокально-симфонической поэме я воспроизвел интонации тукаевского времени. Откуда я мог их знать? Наверное, опять же интуитивно.
- А как вы познакомились с Олегом Лундстремом?
- О, это счастливое совпадение моей жизни! Лундстрем оказал на меня сильное влияние во всем. А познакомились просто, ведь мы вместе учились в консерватории. Когда он играл, я слушал. А почему подружились? Да кто ж это знает... Скорее, это он почему-то выделил меня из прочей татарской среды. И ещё, наверное, нас сблизило отношение к музыке. Это глубочайший, величайший музыкант. И я в полной мере обязан ему тем, что джаз и эстрадная музыка, в плане композиторской техники, не стали для меня "пробелом".
- А самое удивительное, что они органично сочетаются в ваших сочинениях с фольклорными интонациями, академической музыкой.
- А это потому, что элементы так называемой "легкой музыки" я, подобно "шанхайцам", никогда не воспринимал как нечто легкомысленное.
- А что заставило вас встать за дирижерский пульт?
- Эта история тоже связана с Лундстремом. Поскольку он приехал в Казань уже со своим оркестром, то всегда интересовался, у кого бы тут можно поучиться дирижированию. Ему посоветовали обратиться к Шерману. Олег и меня уговорил позаниматься у него. И хотя особой тяги к этому делу у меня не было, я пошел. Мы взяли несколько уроков, тем и ограничились. На экзамене по композиции я уже сам дирижировал своей симфонией. А через несколько лет, когда я преподавал в музыкальном училище, меня вдруг вызывает Жиганов и говорит:" Камаловскому театру нужен дирижер. Почему бы тебе не пойти туда?" Я согласился. Оркестр там был небольшой, и, кажется, у меня получалось. А однажды на премьеру к нам пришел Нияз Даутов. Послушал, похвалил меня. Видимо, он-то и порекомендовал главному дирижеру оперного театра Тихонову пригласить меня. Поначалу я отказался, да и в семье возроптали: опять учиться, сколько можно?! А вскоре я встретил Олега и рассказал ему об этом предложении и моем отказе. "Ну и дурак! - сказал он. - Во-первых, такое бывает раз в жизни, да и то не у каждого. А во-вторых, как бы ты ни дирижировал, у тебя все равно получится лучше, чем у такого-то (и назвал имя известного тогда дирижера, жутко бездарного и амбициозного)". На следующий день я пошел в театр и дал согласие. Спустя месяц я вышел дирижировать сложнейшим спектаклем - "Русалкой" Даргомыжского. А чтобы меня не упрекали, я все же закончил ассистентуру-стажировку у того же Шермана.
- В 70-е годы вы преподавали композицию в Казанской консерватории, потом был долгий перерыв, и вот недавно вы вернулись к педагогической деятельности. Многие ваши прежние ученики с большой благодарностью вспоминают время общения с вами. А как проходил процесс обучения?
- С самого начала я сказал, что учить их писать музыку я не буду. Этому нельзя научить. А композиторы из них получатся только в том случае, если им есть что сказать людям и не сказать этого они не могут.
Я считаю, мне очень повезло с учениками. Это были действительно талантливые люди. Сегодня они уже известные композиторы - Шарифуллин, Миргородский (к сожалению, рано умерший), Чиркова, Хасаншин. Я занимался с ними с огромным удовольствием. Это было настоящее профессиональное общение.
- Алмаз Закирович, а как вы оцениваете современную музыкальную ситуацию в республике?
- Оптимистично. Есть замечательные композиторы, правда, их немного, и, конечно, им сейчас трудно. Есть великолепные исполнительские коллективы и солисты. Это музыканты европейского уровня. Союз композиторов очень развернулся, проводит интересные акции.
- Что вы больше всего цените в людях?
- Верность.
- Что вам кажется упущенным в жизни?
- Жизнь прекрасна и удивительна! И это главное.
- Спасибо.
Т.АЛМАЗОВА.
Фото В.Зотова.
Не пропустите самое интересное в Max и Telegram-канале газеты «Республика Татарстан»
Больше статей и новостей в «Дзен»
