29 ноября исполнилось пять лет, как ушел от нас большой русский писатель Виктор Астафьев. Об этом напомнило письмо из его родного Красноярска от нашего земляка - писателя, редактора журнала "День и ночь" Романа Солнцева. "Мы открыли памятник Виктору Петровичу, - пишет он. - Помянули... Тоскливо на душе и светло - все-таки нам посчастливилось знать его, дружить с ним... Вот и эти несколько страничек тоже о нем..."
Мы сидели в гостевой комнате Астафьевых и слушали Марио Ланца. Магнитола "Шарп" под черной стеклянной крышкой изливала волшебный голос певца. Кажется, это было сразу после Нового года, когда все располагает к музыке: и роящийся снег за окном, и елка на полу, еще не сыплющая свои смолистые иглы, и легкий хмель.
Мы уже почитали вслух, по кругу, любимого и бессмертного Гоголя, похохотали и поплакали, мы уже повспоминали пронзительные строки особенно родного для Астафьева поэта - Лермонтова - и вот умиленно и рассеянно внимали музыке...
Молчали. Лишь порой Виктор Петрович, утирая слезу, бормотал - давала знать о себе справедливая и упрямая натура:
- А Лемешев-то наш не хуже... Н-но этот достает...
Особенно поражало пение Марио Ланца с детским хором - божественное исполнение, местами не громче комариного звона - "Ave Maria"...
В дверь резко и весело позвонили. И раз, и два.
- Кто там, Маня? - удивился Астафьев.
Мария Семеновна пошла, открыла, раздался топот, дохнуло холодом, из коридора в комнату заглянули румяные смеющиеся гости. Их было двое. Моложавая женщина в серебристой шубке, партийный работник, давняя знакомая Астафьевых и ее спутник, молодой, пышущий жаром, как после бани, генерал с золотом погон и красными лампасами. Да, он явился не в шинели или в какой другой верхней одежде, без фуражки, молодцом - видимо, прямо из машины.
Гостья с полупоклоном подала хозяйке огромную коробку конфет, по тем временам в наших краях редкость, а генерал держал в одной руке за горлышко бутылку шампанского, а в другой - бутылку коньяка.
- Простите, Виктор Петрович... - заговорил он заплетающимся языком, смущаясь перед старым солдатом, как мальчишка. Лицо его, и без того малиновое от мороза и выпитого, стало и вовсе пунцовым. - Вот... у меня радость... я вас люблю... читаю все, все ваше.. вот... ну, она объяснит.
Его спутница рассказала, что это ее дальний родственник, он получил известие о том, что стал генералом, перед самым Новым годом и уже неделю празднует, навещая своих учителей и старых друзей. И что очень просился в гости к великому писателю Астафьеву - только посмотреть на него.
- Ну и себя показать?.. - рассмеялся Виктор Петрович.
Молодой генерал, не зная что и ответить, мялся перед ним, разводя руками с зажатыми в них по-прежнему бутылками.
- Ну, конечно же, милый, поздравляю, - поднялся к нему с диванчика Астафьев. - Как зовут-то тебя?
- Коля, - отвечал генерал.
- Очень хорошее имя, - Астафьев провел гостя к столу, усадил, мягко нажав на сверкающий погон. - Я-то, брат, рядовой, это Маня у меня ефрейтор. Так что вы два начальника.
Молодой генерал совсем смутился. Но после того, как было открыто шампанское и все пригубили его, Астафьев посоветовал:
- Ты шибко долго-то не гуляй, Коля... - Он внимательно смотрел на грозно покрасневшее, мокрое лицо гостя. - Отоспись, милый. И за работу.
- Да, да, конечно... - кивал молодой генерал. - Мы Россию в обиду не дадим.
- Воевать нам нынче ни к чему... - говорил Астафьев. - Но порядок в армии должен быть.
- Да, да... - отвечал Коля.
Посидев с полчаса, гости поднялись. Спутница генерала поцеловалась с хозяйкой, попросила извинить ее и молодого военачальника за их неожиданное вторжение, и вскоре мы снова остались в своем кругу.
Но Марио Ланца, продолживший петь, показался нам вдруг почему-то чужд, и, порывшись в кассетах Астафьева, я нашел переписанную мною для него с год назад запись лемешевских концертов.
И когда Сергей Яковлевич своим дивным, отчаянным голосом начал: "Ах ты, ду-ушечка, красна девица... мы пойдем с тобой прогуля-яемся...", Астафьев, как часто бывало с ним при звуках музыки, расплакался. И, дослушав певца, вдруг заговорил о недавнем госте:
- Какой красавец генерал приезжал... если бы все такие... а то мордовороты...
"Погоди... пройдут годы, и этот переменится...", - наверное, подобная мысль посетила многих из нас, сидевших за столом (мы понимающе переглянулись), но никто не стал произносить этих слов, чтобы не погубить светлое впечатление, произведенное на Виктора Петровича подзагулявшим молодым генералом...
Но пути Господни неисповедимы. Через неделю мы узнали, что Коля, наш новогодний гость, умер. Его с какого-то очередного застолья увезла "скорая помощь", да поздно. Слишком много пил, празднуя свое восхождение, не спал, радовался - сердце не выдержало...
- А ведь какой здоровенький на вид был молодой человек... - вздохнула Мария Семеновна.
Астафьев не ответил, глядя угрюмым, жестким взглядом за окно, на голые, искривленные ветром березы, с которых слетал, отламываясь, сизый куржак. Мне вдруг показалось, что Виктор Петрович еще несколько дней назад горестно предвидел короткую судьбу военного гостя - слишком внимательно смотрел тогда в пугающе красное его лицо и даже попросил сократить празднование...
Радость бывает и опасной.
И вот вторая история, которая не дает мне покоя, - она произошла совсем недавно, в сентябре. На Красноярских Столбах погиб молоденький парнишка, нынче окончивший наш литературный лицей.
Лицей этот был учрежден по светлому замыслу Виктора Петровича - так уж получается, что из этого рассказа Астафьев не уходит...
Виктор Петрович навещал детвору, радовался, что юные сибиряки читают Пушкина и Гомера, Бунина и Гоголя, постигают красоту слога и мысли и сами сочиняют стихи и рассказики, порою удивительные...
Так вот, среди наших учеников был Алеша, все эти годы - маленького роста, можно бы сказать - с лицом ангела, если бы только мальчик не бывал порою смешлив и быстр. Иногда вдруг, затосковав на занятиях (но при этом слышал все, о чем говорят, все помнил!), он машинально рисовал лошадок. Родом Алеша был из бурятской деревни и, судя по всему, тосковал по степям, по табунам лошадей...
Но мальчик понимал - он может быть полезен родине, если только получит образование, станет настоящим гражданином. Да-да, несмотря на его совершенно детскую внешность, он сочинял очень серьезные стихи. Приведу строки, написанные им в возрасте восьми лет:
Ласточка, белый снежок,
Ястреб иль ветерок -
В воздухе плавно парят,
Падают прямо на парад.
А на параде - снег,
Сто там седых человек...
А его рассказики про жеребят, про старую лошадь с именем Пена, с которыми он дружил и к которым ездил каждое лето, я не могу читать без слез. Сейчас особенно видно, какая светлая душа была у мальчика и каким надежным человеком он мог стать. К нашему оправданию могу сказать, что мы его любили, не обижали, в журнале "День и ночь" печатали его стихи и прозу. В минувшем мае присудили Алеше премию фонда имени Астафьева "За ранний дебют", предложили собрать для издания первую книжечку. И книжечка вышла, и состоялась презентация - через неделю после его гибели. Так все страшно совпало...
Как он погиб? Окрыленный тем, что поступил учиться, что получил студенческий билет, что у него вот-вот выйдет первая книжка, веселый, счастливый, он пошел с друзьями на Столбы и взвалил себе на спину, кроме своего рюкзака, рюкзак еще какой-то девушки. И полез по каменному склону вверх, к небу, и оборачивался, и смеялся, и - внезапно опрокинулся... рюкзаки перевесили...
И нет больше на свете нашего чудного подростка...
Радость, особенно великая, особенно для чистого сердца, для не избалованного в детстве человека бывает очень опасна.
Она похожа на коварный яд, от которого могут подвернуться ноги и ослепнуть глаза. Всю жизнь помню замечательный французский фильм "Плата за страх", где двое шоферов везут на грузовике за обещанные большие деньги жидкий нитроглицерин. Как мучительна эта дорога, эти подъемы и повороты, когда в любую секунду из-за толчка, из-за резкого торможения в цистерне за спиной может взорваться и испепелить все вокруг себя страшная взрывчатка...
И вот они довезли нитроглицерин до места, и вот грузовик пуст, и уже нечего бояться, можно газовать... домой, домой! Водителей ждут деньги, ждет застолье, ждут любимые женщины, и колеса бешено крутятся, в небесах гремят вальсы Штрауса... быстрей, быстрей!.. - и люди слетают в пропасть.
Огромная радость бывает опасной...
Но тот же Виктор Петрович (что-то он сегодня у меня из головы не идет - царство ему небесное!) говаривал: куда опаснее уныние.
- Вот привезли ребятишек на передовую... сбросили в окопы... смотришь - этот бледный ходит, еле винтовку за собой таскает... думаю, э-э, паря, ты долго не протянешь... и точно - стрельбы-то особой не было, а осколком ли, шальной ли пулькой его первого уложило...
- Так как же жить-то, Виктор Петрович?! - воскликнул я немного театрально. Чтобы все-таки сказал он, сравнил обе опасности. - И радоваться особо не радуйся, и горевать не горюй... Все время будь настороже?
- Все время будь настороже, - кивнул с очень серьезным видом Астафьев. - Будешь цел и невредим. Как огурчик. Как я!
И, показав на свою контуженную на войне голову, на раненую правую руку, на проткнутую ножом хулиганья - уже после войны - спину, Виктор Петрович рассмеялся звонко, как мальчишка.
Не пропустите самое интересное в Max и Telegram-канале газеты «Республика Татарстан»
Больше статей и новостей в «Дзен»
