Ворожба
Приворожили вы меня, Полянские вражки, приворожили. Не пойму только - чем? Вроде и нет в вас ничего особенного. Издалека вы похожи на темную извилистую змею, лениво переползающую через поля от Новой к Старой роще. Зачин берете у Кониного болота, затем коромыслом огибаете просторные Романские луга, прихватывая по пути мелкие вражки, которые напоминают разлетающиеся стрелы, и, наконец, ныряете поспешно в густые заросли ивняка.
Ничего особенного.
В давние времена вокруг вас шумел дремучий лес. Ныне от него остались лишь обрывки в виде одиноких вязков, дубков и лип. Травные поляны были вашими верными подружками, отчего и прозвали вас Полянскими.
На одной из полян находился пчельник. Его бессменным хозяином был дед Мишаня. Вольготно здесь было. И поныне, как распустятся парной июльской ранью статные липы, чудом сохранившиеся на опушке Старой рощи, от медового дурмана забудешь обо всем на свете.
Чудным был дед Мишаня. Дневал-ночевал на пчельнике. Прижился в лесу, стал зверье приваживать. С медведем диким - хозяином тех глухих мест - спознался. Непростым, видно, оказался косолапый, заколдовал Мишаню. Слышали будто бы люди, как тщедушный старик ревел благим матом в сумерках на засеке. Листочки осиновые от страха трепетали, пичужки замолкали надолго, ветер прижимался к траве. Ревел Мишаня до тех пор, пока не отзывался в чаще его приятель звериный. Дождавшись, вел того в избенку медовуху пить. Кто-то видел однажды: сорвал ветер с головы деда драный малахай, а под ним - бурые медвежьи уши торчали.
Не больно-то в те сказки я верю, но любопытно.
А то вон еще приятель мой - Коля Сорокин чего выдумал. Его у нас в деревне Морошкой прозвали. За что? 3а дело. Любит поговорить лишнего. И до вас, наверно, дошла его сказочка о том, как он в армии на танке в тайгу за морошкой ездил самовольно. И вот как-то в грозу увидел Морошка вылезавшее из глубокого оврага чудище страшное: рогатое, черное, волосатое. Из-под свисавших с рогов на морду грязных водорослей глазки зеленые дико сверкали. Вместо рук - копыта, машет ими, к себе подзывает. То по-бараньи заблеет, то по-человечьи забормочет. Перепугался Морошка, бросился наутек к деревне...
- Сроду ты мне не веришь! - обижается Морошка.
- А ты не выдумывай, - отвечаю. - Знаю я ту историю. Это пастух заблудшего барана из оврага на плечах вытаскивал.
Или вот еще. Ухлестывал одно время Морошка за Таей Ивиной. Было дело, ухлестывал. Многие мальчишки пытались ей понравиться. Ей же только артисткой быть: волосы - чернозем, глазища - синие лужи после июльского ливня. Фигурка тонкая, гибкая, словно талинка молодая. И вот однажды Таина бабка, тетя Нюра, попросила Морошку принести глины из Полянских вражков. Глина та, по словам бывалых людей, лечебная и молодильная. У бабки были головные боли, а глина вроде бы ей помогала. Дежурит, как обычно, Морошка у Таиного дома и видит: бабка выходит на крыльцо с обмазанным глиной лицом. Смывает глину водой из рукомойника, и лицо у нее оказывается свежим, как у девочки. Только голос старушечий скрипит:
- Никому не сказывай, что видел! Стариком до времени сделаешься!
Ветром Морошку от крыльца сдуло.
Когда мы подружились с Таей - я ее тайно Талинкой называл, - она рассказала, как отвадила привязчивого Морошку. Нарядилась в бабкины одежды, платок по-старинному повязала, намазала лицо глиной. Даже голос бабкин подделала. Ей, и правда, только артисткой быть. А она замуж за Генку Лопатина выскочила, пока я в армии служил. Сама ведь не раз говорила: "Ты от меня никуда не денешься, я тебя колдовской травой из Полянских вражков приворожила. Меня бабка научила". Хулиган этот Генка, непуть, чем он приманил? Тем, что в город увез - мечту ее заветную осуществил.
Мне не забыть никогда тот июльский вечер нашего с Талинкой последнего лета. Мы брели по берегу Полянских вражков. Ее ладонь-ледышка чуть вздрагивала от испуганных вскриков перепелки в траве, а легкий ромашковый запах шелковистых волос сливался с густым терпким ароматом вечерних лугов.
Отчаянно играли зарницы на темно-сиреневом небе. Вдруг из ковша Большой Медведицы выкатилась крохотная серебряная бусинка.
- Смотри, звезда упала в камыши, - зачарованно прошептала Талинка. - Ты успел загадать желание?
Заворожил меня пронзительный июльский вечер, не успел я загадать желание. Может, поэтому все так вышло потом?
Зорька
- Степа, ты не спишь? Пора вставать!
Я уже проснулся, но по привычке жду этих маминых слов. Она идет по саду неторопливо - я слышу шорох в траве ее шагов, - даря мне еще несколько сладких полудремотных минут. Наконец она останавливается в нерешительности около "шалашика" - моего летнего прибежища, поставленного еще дедом в глубине яблоневого сада, и осторожно скрипит дверкой. Я откликаюсь и жду, когда мама привычно поправит одеяло и нечаянно коснется моих волос. Мимолетно, но я успеваю уловить аромат парного молока от маминых ладоней.
Мамины ладони... Они вмещают в себя все мое детство. Сильные, натруженные. Пахнувшие то ржаным подовым караваем, то мочеными яблоками, хранившимися в погребе в кадушке, то сладким, чуть прогорклым суслом, то клубничным букетом, привезенным в сенокосную пору с Мохового болота. Мое первое запомнившееся ощущение в жизни - тепло маминых ладоней. Они казались огромными и надежными, как каменная стена. И сейчас случаются минуты, когда хочется по-детски уткнуться в них, чтобы они вновь защитили тебя от жизненных невзгод...
Сегодня мама пришла раньше, на утренней зорьке. Подошел черед пасти мирское стадо. Кому кручина, а мне не в тягость: снова встречусь с Полянскими вражками.
В напарники беру Морошку. Он хоть и балаболка, но лучшего пастуха не найти. Его я отправляю на верхнюю улицу Буинки, а сам иду на Слободку собирать стадо. Странно: сколько лет прошло, а не сдержать легкого волнения возле дома, где жила Талинка.
Стараюсь побыстрее пройти мимо звонкоголосой тети Тоси, а то опять заведет свою заезженную пластинку:
- 3а моей Беглянкой смотри, корми слаще, а то опять домой прибежит!
Это у нее запев, потом припев пойдет:
- А что, от Тайки нет вестей? 3араза, какого парня бросила! Ты из-за нее до сих пор не женился? Ничего, Степа, еще приползет, а ты характер выкажи - дай поворот от ворот! А сын-то ее, Петька, больно на тебя похож. Все так говорят...
Гм, как же - все! Одна ты только и говоришь...
Что-то хмурая сегодня тетя Тося, видно, на Беглянке выговорилась. Но меня мимо не пропустила:
- Слышал новость, Степан? У Тайки-то муж сгинул. Он коммерсантом был, вот и убили его из-за больших денег. Полгода уже как. Вот судьба-то.
Что ж ты так смотришь на меня, тетя Тося? Кроме жалости к Талинке и к ее сыну, нет во мне ничего. Ничего.
Последний раз мы с Талинкой виделись три года назад у Полянских вражков. Я тогда тоже стадо пас. День был ветреный, дождик моросил. Пасти в такую погоду маета: не прилечь, не присесть. Смотрю - машина серебристого цвета ко мне с дороги заворачивает. За рулем модно одетая барышня. Выходит, царственным жестом темные очки снимает:
- Привет, Тимофеев! В пастухи, значит, подался? Поздравляю! А мне вот муж машину подарил...
Поэтому и приехала? Жалким я перед ней выглядел: небритый, лохмы на голове - летом не до прически, - лицо обветренное. Нет, неловкости не чувствовал, жизнь к тому времени успела гордость из меня выбить.
- Буренка у твоей бабушки хитрая, - говорю. - Сделает вид, что к оврагу направляется, а отойдешь от нее - стрелой в поле. Ест только клевер да молодую люцерну. Передай бабушке: стельная ее Чернушка. Будет рада.
Нес всякую чушь. Талинка молча слушала, не понимая, поддразниваю я ее или вправду такой лопух? Не попрощавшись, к машине пошла. Током меня будто стукнуло, нарвал букет ромашек, протянул ей. Она растерянно улыбнулась:
- Спасибо, мне таких подарков еще никто не преподносил...
Пусть иронизирует. Порыв у меня такой был, и я о нем не жалею.
Прогоняю стадо мимо нашего дома. Мама передает мне на ходу котомку с обедом. Я знаю, что там. Пара бутылок чая, "баклашка" парного молока, пяток яиц, банка рыбной консервы, пучок зеленого лука... Наверное, опять что-нибудь вкусненькое положила для сюрприза, я же для нее по-прежнему маленький.
Морошка впереди машет кнутом: погнали? Он знает свое дело.
Стадо медленно выплывает из Буинок в поле на дорогу, убегающую к Полянским вражкам.
Розовые осколки утренней зорьки рассыпались по пшеничному полю, повисли гирляндами на кудрявых кронах молодых лип в рощице у дороги.
День тронулся с места.
Зяблоньки
К полудню низина в Романских лугах раскаляется, как сковородка. Губы жжет полынная горечь. Хватаю пересохшим ртом пыльный горячий воздух. Коровы, преследуемые безжалостными слепнями, шарахаются из стороны в сторону. Овцы то и дело сбиваются в круг и, уткнувшись мордами друг в друга, пытаются спастись от зноя.
Солнце застыло на месте.
Спасение приходит на берегу Полянских вражков. Падаю в бархатную прохладную траву: привет, вражки, вот и я.
Утомленное стадо рассыпается по склонам, животные тыкаются в ивовые кусты, спешат вниз к желанной влаге. У нас есть часа два свободных.
Обед мы устраиваем под размашистой липой на треугольном мысе. Тут хорошо тянет холодком даже в безветренную погоду. Вороны, прятавшиеся в густой кроне от раскаленного солнца, напуганные нашим пришествием, неохотно перелетают на соседнее дерево с редкими сучьями.
Пространство между двумя рощами, занимаемое Полянскими вражками, продувается сквозными ветрами. Такие места у нас называют зяблоньками. Сколько раз замечал: покажутся с запада из-за Шиланды тяжелые сизые тучи с белыми кудрями по краям и налитые градом, подплывут к Полянским вражкам и вдруг - начинают в стороны расходиться, будто чего-то опасаются. А ливни с градом на рощи выплеснут. Все-таки есть у вас, вражки, неразгаданные тайны.
После обеда время под горку катится, ветерок с Шиланды его подтолкнул. В выцветшем небе невесть откуда появляются пушистые белоснежные облачка, которые нет-нет да прикроют палящее солнце. А то гляди - сбрызнет нечаянный дождичек в Старой роще, и повеет оттуда влажной земляничной прохладой. Жить можно...
К вечеру жара окончательно спадает. Стадо наверстывает упущенное, теперь животных от травы за уши не оттащишь!
Солнечные лучи золотят гребень Новой рощи, вспыхивают на мгновенье и гаснут. Тени от лип, выстроившихся в ряд на опушке, уже дотягиваются до Полянских вражков.
- Погнали? - произносит наконец мой напарник.
Поворачиваю голову к Старой роще и вдруг вижу бегущего к нам мальчишку в распахнутой сгоряча рубашке. Замираю от нахлынувшей волны. Будто детство вернулось на минутку, и это я бегу по опушке навстречу отцу, пасущему стадо. Ему нужна моя помощь: по пути домой надо уберечь от потравы пшеничное поле. Вон как расшебуршились овцы, почуяв скорое возвращение в родные дворы.
Мальчишка подбегает ближе, и я узнаю в нем Петю, сына Талинки. Прошлое лето он проводил у своей прабабушки, и когда я пас лошадей, он приходил покататься на них. Мы немного подружились с ним.
- Успел! - кричит он радостно. - Я уж думал вы угнали. Вот черемухи вам нарвал в Ветошкином заулке. Можно твой кнут, дядя Степан?
Он ловко щелкает хлыстом, с гордостью поглядывает на меня. Бежит заворачивать стадо к дороге. Терпеливо дожидается вылезающего из оврага ягненка:
- Хочешь ржаного хлебца? Домашний...
Петя погоняет стадо и косится в мою сторону:
- А мы вместе с мамой приехали. Она останется до конца лета.
Чего он хитро щурится? Или мне это уже кажется?
Из-за холма показались переливчатые верхушки деревенских талин. Треплет их игриво озорной ветер, продремавший весь день на закоулках Полянских вражков. То налетит внезапно, взъерошивая шумно листву, то примирительно приласкает, а то отступится, пройдется по нижним веткам, спахивая с них влажные капельки - первые слезки по спешащему, спешащему лету, - успокоит: есть еще время.
Я оглядываюсь напоследок. Вдогонку за нами плывет торопливо, разливаясь по полям, предвечерняя синь. С неба вдруг падает первая звезда.
На этот раз я успеваю загадать желание. Но о нем я не расскажу никому. Даже вам, Полянские вражки...
Юрий МЫШЕВ,
Тетюши.
Не пропустите самое интересное в Telegram-канале газеты «Республика Татарстан»
Больше статей и новостей в «Дзен»
