• Республика Татарстан | РТ Онлайн > Рубрики > Общество > Тимур Алдошин: Мы — грядущему записка
    04.08.2011 0:00

    Тимур Алдошин: Мы — грядущему записка

    Тимур Алдошин родился в Казани. Образование, как сам говорит, «десять классов плюс коридор». Коридор оказался весь в стеллажах с книгами…

    Тимур Алдошин родился в Казани. Образование, как сам говорит, «десять классов плюс коридор». Коридор оказался весь в стеллажах с книгами… Поэтому Тимур Алдошин человек переначитанный, а поэт при этом — креативный, оттого и остается любимцем публики, причем речь и о публике, состоящей из самих поэтов.

    Он лауреат литературной премии имени А.М.Горького 2005 года.

    С 2002 года вместе с Алексеем Кирилловым руководит литературной студией «ARS Poetica» при Казанском университете. Публиковался во многих республиканских и московских журналах, в коллективных сборниках и антологиях, а вот с персональным изданием стихов дело подзатянулось. Единственный личный сборник под названием «Те и эти светы», больше похожий на тетрадку, чем на книжку, ему в свое время издали друзья-поклонники.

    Ныне планируется нечто более серьезное, соответствующее званию «книга поэта»: обложку книги, которая вот-вот выйдет в свет, вы видите. У наших читателей есть возможность уже сейчас заглянуть в будущую книгу поэта…

    * * *

    Брат мой Пушкин, что нам слава,

    коли жизнь нехороша?

    Из подруг — одна лишь клава,

    из скотин — одна мыша!

     

    Хоть теперь иная эра:

    не чернила да перо —

    электронная химера

    ухмыляется хитро,

     

    все таким же грешным делом

    занимается поэт:

    на листе обманно-белом

    проявляет Божий след.

     

    Заведет тебя далеко

    говорливая строка!..

    … Где ни адреса, ни срока,

    лишь огромные срока,

     

    все без права переписки…

    Дальше — только тишина,

    вечной славы обелиски —

    а на кой тебе она?

     

    Не грусти об этой жизни:

    эка радость — мед с дерьмом!

    Так уж принято в Отчизне —

    убивать в тридцать седьмом.

     

    Сочиняй иную долю

    для поэтов в небеси…

    Вот приду к тебе на волю —

    потолкуем о Руси.

    * * *

    В волосах твоих да будет свет,

    теплая пушистая звезда, —

    пережжем, как пробки, «Интер-нет»,

    между нами будет «Интер-да»!

     

    Кончится вчерашняя печаль,

    засияет завтрашняя твердь,

    будем всюду лазить, выключать

    ржавую низложенную смерть.

     

    Раздадим сиротам мам и пап,

    дождь — пустыням,

    сестрам — женихов,

    вдунем в дрожь любви ветвей и лап

    разум для писания стихов.

     

    Подползет собакой континент

    к нашему небесну кораблю,

    скажешь ты ему: «Хоть места нет —

    забирайся, я тебя люблю!»

     

    Нам найти написано в роду,

    позабыв все прежние места,

    чистую-пречистую звезду,

    где никто не убивал Христа.

    * * *

    Выколачивать пальцы из траков,

    на морозе железом звеня…

    Впереди — огнедышащий Краков,

    позади — батальон и броня.

     

    Сто наркомовских ходят по жилам

    вверх и вниз, словно

    поршни в движке,

    и сейчас закричит: «По машинам!»

    шлемофон на горячем виске.

     

    Смотрит Царство

    торжественно гневно,

    липы черные кверху воздев.

    До видзенния, пани крулевна,

    мы их выбьем отсюда, пся крев…

     

    …Подавившися костью костела,

    спит в предместье бригада СС.

    Спит в снегу батальон мой веселый —

    лишь один, как и прежде, воскрес.

     

    Поправляет то шлем мне, то платье

    на ее изумленных ногах,

    позабыв про судьбу и распятье

    в обожженных любовью снегах…

    * * *

    Утро. Собака сидит на дереве.

    Это неправильно, черт возьми!

    Чего она, спрашивается, там делает?

    Жалобный взгляд говорит: «Сними!»

     

    Лезла за кошкой, и было здорово,

    вдруг провалилась в туман луна —

    и вот, очнувшись,

    в платье разорванном,

    скована с веткой, дрожит она.

     

    Лезу, хоть сам не умею, выше все,

    дуру снимать, что сидит, скуля, —

    вдруг ощущаю, как валко движется

    страшным волчком

    подо мной земля!..

     

    Где же собака? Сижу на дереве,

    мокрые пятна коры обняв…

    «Что он там, собственно,

    утром делает?» —

    это, наверное, про меня.

     

    Лезут спасать. Все мокро от осени.

    Вдруг просыпаюсь, как от толчка:

    кто же их всех теперь снимет,

    Господи,

    с башни летящего вкривь волчка?!

    * * *

    Жизнь — не химия бактерий,

    а сиянье без конца…

    Я читаю в атмосфере

    имя моего отца.

     

    В небосвод окно открыто.

    В дивный звездный зимний сад.

    Леониды, Леониды!

    Снегопадный звездопад.

     

    В зимнем воздухе не видно

    даже самых крупных звезд.

    Леониды, Леониды…

    В небесах светло от слез.

     

    Леониды, Леониды

    тихим голосом трубы

    будят спящую планиду

    моей глупенькой судьбы.

     

    Точно так в другом столетье,

    очи вскинув к небесам,

    наши будущие дети

    нас узнают по слезам:

     

    «Посмотри, летит Алеша…

    Посмотри, летит Алдошин…

    Посмотри, летит Алиска…»

    Мы — грядущему записка.

     

    Хвост кометы вверх трубою —

    ей сегодня тридцать три!

    Над недвижною судьбою

    мы несемся, посмотри!

    * * *

    Говори мне много всяких слов,

    все равно о чем, — но говори.

    Каменную сушку расколов,

    чайник на две чашечки свари.

     

    Рафинад кусая пополам

    над столом, где тряпки и гуашь,

    я согласен, чтобы — по делам,

    потому что этот город — наш.

     

    Этот вечер, тянущий в окно

    длинных светов сонные снопы,

    милосердно целое одно

    с тем, как мы рожденны и слепы.

     

    Дети ищут в мире молока,

    утыкаясь в кошкино тепло.

    Вылепи нам домик из песка —

    все равно, где мне с тобой светло.

     

    Засмущайся, платьице поправь,

    тонкой кожей осветясь в окно,

    чайник или музыку поставь,

    все равно какую. Все равно.

     

    Слезы

     

    У куклы лопнула любовь,

    и вылезли опилки плача,

    и, сострадая, поднял бровь,

    привстав на цыпки, Кукарача.

     

    Тех слез уж некому снести —

    из тряпок, из трухи, из дряни,

    которой в книгах не найти

    всех мировых слезописаний.

     

    Папье-маше безликих драм,

    солома или конский волос,

    безгласных выброшенных дам

    рыдающий трухою голос.

     

    Слезами полные мешки,

    когда совсем невыносимо, —

    выбрасывают в мир кишки,

    как самурай и Хиросима.

     

    Молчать под пыткой бытия,

    стыдом покинутых немея

    до Судна Дня — ни ты, ни я,

    о, слава Богу! — не умеем…

     



    1. Шлифер Давид:

      Хорошо.Хорошо!

    Добавить комментарий