Отец умер восемь лет назад на 77-м году жизни. Я проводил его от крылечка дома до машины "скорой помощи", помог донести авоську с пожитками. В салон он забрался сам. Ни он, ни я тогда не знали, что видимся в последний раз. Через неделю отца не стало, скончался на больничной койке. Медсестра проводила нас с братом в конец больничного коридора. Там в полутемном закуте я увидел его, лежащего на железной каталке под наброшенной простыней. На запястье на потертом гайтане повис старинный нательный крест, довольно массивный. Никогда прежде такого креста у отца я не видел, хотя всегда знал, что он из старообрядцев.
На поминки собрались родственники, соседи. Все что-то говорили, вспоминали. Но из всего сказанного в память врезались слова тети Тани, младшей сестры отца. Даже не пытаясь сдерживать слезы, она вспоминала, как в сорок первом провожали Афанасия на фронт.
"На сборном пункте построили их в колонну и повели... А он же мальчишечка совсем, недокормыш, голодно тогда жили... Шея совсем цыплячья, а шинелку выдали на здоровенного мужика, в ногах путается. И сапоги такие же. Он как обернулся к нам, последний раз уже, когда повели их... улыбка на лице, растерянная такая... Я потом три дня ревмя ревела. Какой, думаю, из него вояка? На убой ведь повели!"
* * *
Война для отца закончилась в сорок третьем на Курской дуге в результате тяжелейшего ранения. Немцы ночью вслепую из крупнокалиберных минометов вели обстрел наших позиций. В это время отец стоял на часах возле командного пункта. Кроме командира полка в блиндаже находились еще с десяток офицеров. По смещающемуся вправо характерному вою отец понял: мины вот-вот накроют командный пункт. Но покинуть пост, даже на время обстрела, часовой не имел права. Укрытия поблизости не было, и он инстинктивно отпрянул к деревянному брустверу перед входом в блиндаж. А дальше... звонкий хлопок, и он провалился в пустоту.
Прямое попадание. Немецкая мина залетела в блиндаж через дверной проем, занавешенный брезентовым пологом. Все, кто был внутри, весь командный состав полка, погибли. Одно сплошное кровавое месиво. Санитары выносили их по кускам. На отца обратили внимание, когда он пошевелился и застонал.
- А солдатик-то жив как будто?
Солдатик, действительно, был жив, но нафарширован осколками с головы до пят плюс - тяжелая контузия. Мина пролетела в полуметре от его головы.
В полевом госпитале больше всего хлопот хирургам доставила левая нога. Она была разворочена от колена и почти до стопы. В таких случаях конечность попросту ампутируют, но то ли пожалели солдатика (всего-то двадцать один год), то ли имелся запас времени до начала наступательных боев, ногу решили спасти. Кость была перебита в двух местах. Прежде чем извлечь осколки, врачи вытащили из раны несколько кусков кирзы от сапога, окровавленные клочья портянки и щепки от разбитой деревянной ложки, которую отец таскал за голенищем. А всего из солдатика извлекли около двадцати осколков. Еще один пришлось оставить: он застрял между нижним краем глаза и носом. Осколок довольно мелкий, но оказался вплотную возле глазного нерва, поэтому любое неточное движение хирурга могло привести к слепоте.
Это было правильное решение. Со временем осколок капсулировался, оброс хрящом, и из-под кожи выступал лишь небольшой бугорок.
* * *
Это ранение было третье по счету.
Рана на ноге не заживала очень долго, гноилась, и приходилось постоянно перевязывать. Отец перевязывал себя сам. Сам стирал бинты, сушил и снова перевязывал. Начал ходить, сначала с костылями, потом с палочкой. Война между тем катилась на запад, и лозунг "Все - для фронта, все - для победы!" оставался в силе. Отцу вскоре нашли место в оружейной мастерской. Кажется, где-то под Ярославлем (хотя могу и ошибаться). Десятка два таких же выздоравливающих, инвалидов и просто стариков восстанавливали искореженное стрелковое оружие, запчасти для мототехники, лудили солдатские котелки, посуду, делали даже зажигалки и керогазы. Тех, кто выздоравливал, из мастерской отправляли снова на фронт. Отец тоже несколько раз проходил медкомиссию, но в конце концов был комиссован подчистую. Как доходяга.
Уже много лет спустя, в 60-х, если отец не приходил вовремя с работы, мама бежала его встречать. Однажды нашла в канаве с перекошенным лицом и безумными глазами. Он ее не узнавал, тряс головой. Потом, придя в себя, рассказал, что ступил на левую ногу и не ощутил ее, будто мимо ступеньки, в пустоту. Упал, обо что-то ударился и - поплыл! Прохожие, наверное, думали, что он пьян, и проходили мимо. Такие приступы повторялись довольно часто, он даже научился их предугадывать и старался где-нибудь пересидеть. Но мама нередко привозила его на телеге или приводила с кем-нибудь из доброхотов, взявши под руки.
Случалось, среди ночи отец вдруг вскакивал с постели, хватал охотничье ружье, пригоршню патронов и, забившись в угол, водил стволами по сторонам. Нас это сильно пугало, и после очередного приступа мама стала прятать ружье куда подальше.
* * *
Отцу еще повезло. Руки, ноги на месте. Голова, хотя и контуженная, тоже. Мне тогда было, наверное, лет пять-шесть. Однажды мы мастерили с ним бильярдный стол, детский. Отец достал по случаю бильярдные шары, настоящие, хотя и маленькие. И взялся за дело. Я, как всегда, при нем. В этот момент в окно постучали. Отец пошел открывать, обратно вернулся с Овчинниковым, обычно он называл его Сережкой. Сережка Овчинников, тоже из фронтовиков, инвалид, вечно пьяный. Ездил мимо наших окон на "дамском" велосипеде (без рамы) и всегда грязно ругался. Вслух, сам с собой. Что назад едет, что вперед.
- Афоня, сукин сын, айда выпьем. Я ведь тебя еще таким помню... сопля зеленая!
И тыкал рукой в меня. Вернее, не рукой, а зажатой в руке бутылкой водки, уже изрядно початой. Пока отец с Овчинниковым распивали, я невольно приковался глазами к другой руке. Она была какая-то неестественная. Тогда я еще не понимал, что это протез, а не рука, и удивленно таращился. Овчинников вдруг захохотал, сдернул с плеча пиджак и, отстегнув, бросил "руку" на стол, перед моим носом. Я потрясенно молчал.
- Небось отец у тебя так не сможет? Чтобы отстегнуть, а? То-то...
Овчинников неторопливо закатал штанину выше колена и грохнул ногу на табурет. Вместо ноги тоже оказался протез. Железный, страшный. Я шарахнулся в угол.
- Погоди, малай! Я тебе еще фокус покажу.
Он раскрыл рот и вдруг вытащил изо рта стальную челюсть. Верхнюю и нижнюю. Поклацал зубами и запихнул обратно. Я был в полном оцепенении. В ужасе. Но этот "фокус" оказался не последним. Овчинников куражливо подмигнул, наклонил над ладонью лицо. И вдруг протянул корявую ладонь ко мне. На ней лежал самый настоящий глаз, а у Овчинникова вместо глаза розовела на лице пустая дырка.
Я, конечно, в рев, начал размазывать кулаками слезы, сопли, и отцу пришлось меня увести. Потом они отправились еще за бутылкой, но догуливали уже у Овчинникова. На соседней улице.
После войны таких "обрубков" по городам и весям, возле пивнушек, на рынках, на вокзалах мыкалось великое множество. Потом как-то незаметно они исчезли.
* * *
О войне отец рассказывал неохотно. Хотя, бывало, проговаривался, обычно по какому-нибудь поводу. Например, после просмотра ура-патриотического фильма.
"Ничего героического или чего-то романтического там рядом не лежало. Смерть, бестолковщина... подлость - это да. И постоянное чувство голода. Интенданты, сволочи, крали безбожно. Бабу деревенскую, беременную, за три колоска могли запросто к стенке прислонить или в лагеря... А эти, крысы, в блокадном Ленинграде животы умудрялись нагуливать. Про Москву даже не говорю. Из ресторанов всю войну не вылезали. Город-герой... мать твою!"
Я его тогда спросил: "Если ничего героического не было, откуда у тебя медаль "За отвагу" взялась? Наградили же?"
Он долго молчал. Потом хмыкнул.
- За трусость наградили. За то, что полные штаны со страху наложил.
- Не понял, отец?
Короче, на этот раз я его разговорил. А история такая... В начале войны он был связистом и однажды получил приказ: обеспечить связь командного пункта полка с артиллерийским дивизионом, прибывшим на передовую. Расстояние от пункта А до пункта Б примерно полтора-два километра. Между ними требовалось протянуть телефонный кабель. Обычно связист вешал за спину тяжеленную катушку с кабелем и - в путь. Катушка разматывалась до пункта назначения, и там концы подключали к аппарату.
Линия обороны в этом месте была сильно изрезана. Командный пункт (КП) укрывался в лесном массиве, с краю, а через поле в полутора километрах, тоже в лесочке, обосновались артиллеристы.
Едва отец успел одолеть треть расстояния, неизвестно откуда над полем появился немецкий самолет. Летел на низкой высоте. В начале войны господство немецкой авиации в небе было абсолютным. У нас не было не только самолетов, но и зенитных орудий тоже. Даже винтовки оказались в дефиците, одна на троих. Поэтому немецкие пилоты чувствовали себя вольготно. На легких самолетах в одиночку они залетали к нам глубоко в тыл и - охота начиналась. Увидят корову, корову расстреляют. Ребятишки в речке купаются, по ребятишкам лупят. Многие, наверное, видели известную картину художника А.А.Пластова "Фашист пролетел"? Сюжет тот самый. Их так и называли, эти самолеты, - "охотниками".
Посреди голого поля немецкий летчик сразу увидел бегущего солдата с катушкой за плечами и - спикировал на мишень. Пулеметная очередь вспорола стерню буквально в паре шагов. Солдат продолжал бежать. Немец развернулся и пошел в лоб. Пришлось упасть. На этот раз пулеметная трасса прошла с другой стороны, тоже рядом. Только после третьего захода солдат догадался, что немец попросту забавляется. До леса, хотя и оставалось метров триста, он добежать не даст.
Четвертый заход... Уже по линии огня инстинктивно солдат почуял: это конец и - сделал отчаянную заячью скидку, в сторону, в последний момент. Метров на пять... Пронесло! Пулеметная очередь прошила то место, где он только что стоял. Еще секунд сорок передышки, пока немец развернется за лесом и снова пойдет в атаку. И тут солдат сделал то, чего никак от себя не ожидал. Сбросил шинель, сапоги, шапку... катушка рядом. И разложил так, будто лежит человек, распластавшись. Руки на голове, сапоги из-под шинели торчат. А сам в гимнастерке, в брюках, босой рванул в сторону за куст чертополоха, свернулся в клубок.
Шапку, шинель, сапоги немец превратил в клочья. Разворотил катушку. Сделал еще круг, чтобы убедиться, и улетел восвояси. В себя солдат пришел не сразу. Надел оставшиеся лохмотья и двинулся через поле, время от времени соединяя перебитый кабель.
- А эти, с КП, все видели, как я по полю зайцем прыгал. Наблюдали. Нет, ты мне не говори, - заключил отец, - на войне храбрецов не бывает. Лично я шкуру свою спасал.
* * *
Про голод... про постоянное чувство голода.
"Я не помню, - вспоминает отец, - чтобы полевая кухня накормила нас горячим обедом. Особенно в первый год войны. Галеты, черствый хлеб, каша... - все! Харчились на марше, кто как мог. Где-то картошки подкопаем, рыбу в прудке гранатой глушанем, свинью грохнем... Что еще? Кладовую подчистим... у своей же старухи, последнее у нее. Падаль ели, грибы. Однажды зимой дело было, на марше. Куда идем - непонятно. Все время куда-то идем, никаких боев. Имитация перемены дислокации или хрен чего еще - не знаю. Генштабовские заморочки, короче... Но идем. Голодные, злые, и вдруг - на обочине лошадь лежит. Туша мороженая, обстругана со всех сторон. Ба! Как кинулись на эту тушу, а припахивало от нее, и давай строгать. Я тоже котелок настрогал, с ребер, что осталось, и... к костерку, сварить чтобы. А соли, кстати, тоже не было. Москва всю соль, видать, потребляла... Вдруг - бах! Старшина пинком, как мяч, котелок зафутболил... И костерок затоптал. "Демаскировка! - орет. - Под трибунал, суки, пойдете!"
А мы все на дороге, посреди поля, вся колонна. Бомби - не хочу. Какая, к лешему, демаскировка? Я потом бродил по снегу, собирал и глотал недоваренные куски, которые старшина зафутболил. Есть страшно хотелось. Правда, пронесло меня с такой жратвы... Медвежья болезнь приключилась".
* * *
"Кстати, старшина этот, который котелок зафутболил, терпеть меня почему-то не мог. Сразу возненавидел, с первого взгляда. Ну и изгалялся потом, как хотел. Сейчас это дедовщиной называется. "Я из тебя, говнюк, солдата сделаю!" - орет. И в зубы. Или пинок под зад. Окопы я долбил за себя и "за того парня". Лес валить, таскать - тоже я. После марш-броска все отдыхают, а меня в часовые. Причем без смены караула, до утра. А с утра снова марш-бросок, и - опять в караул, к ночи. Я уже на ходу насобачился спать. Не сон, конечно, никакой... так, дремота, но иногда засыпал по-настоящему. Ноги переставляю, как попало, и из колонны в сторону, в сторону и - в кювет. То ли пьяный, то ли сомнамбула. А старшина уже тут как тут. По морде - хлесть! "Куда, сволочь?"
Один раз, зимой дело было, я опять в карауле... мороз трещит, к утру уже. Какой-то сердобольный солдат выходит, из стариков. "Иди, - говорит, - сынок, погрейся. Там, возле печки, место тебе освободил. Я тут за тебя поторчу".
Это сельская школа была, в одном помещении сразу несколько классов занималось, от первого до седьмого. По нескольку ребятишек в классе. Тут же и библиотека. Учительница тоже одна. Посреди помещения, гляжу, печь железная, красная от жару. Ну, я пробрался к печке, отыскал на полу свободное место и - как провалился. Ничего не помню.
Просыпаюсь, кто-то из деревенских за плечо трясет.
- Ушли, - говорит, - ваши, солдат. Догоняй иди.
- Когда ушли?
- Так утром еще. А теперя за полдень.
Меня как подкинуло. Команду "Подъем" не услышал! Вскочил, шапку на голову и - бежать. Ладно, на дороге полуторка догнала, километров десять проехал. Догоняю свою часть и - в строй. А старшина уже тут, с пеной на губах. И матом меня. Ну, мат я бы пережил, не впервой. И зуботычины тоже. А тут, чувствую, мое дело дрянь. Во-первых, самовольное оставление поста, во-вторых... дезертирство. По закону военного времени - это все, расстрельная статья. Смотрю, он уже кобуру лапает... Но решил, похоже, видимость правосудия создать. Короче, винтовку велели сдать, руки сзади связали и под конвоем повели вслед за колонной. Шли, шли... зимой рано темнеет. Гляжу, старшина колонну пропустил. Нас останавливает. Подождал, пока хвост за поворотом скроется, и командует:
- Дезертира в расход!
Толкнул меня в сторону, на боковую дорогу. "Пошел, сука!" А я уже деревянный, ничего не чувствую... Ни рук, ни ног. Иду и иду. Вдруг, слышу, окликают. Обернулся, а старшина на дороге лежит, мордой в снег. И один из конвоиров нож о его полушубок вытирает.
- Смотри, корешок, чтобы никому ни полслова. Ничего не видел, ничего не слышал. Усек?
Затащили они мертвеца в сугроб, снег с елки сбили. Чтобы засыпало. До весны хрен найдешь теперь. А меня со связанными руками под конвоем повели колонну догонять.
Урки бывшие оказались. А старшина - из коммунистов, со стажем. Я так и не понял и сейчас не понимаю, чего этому коммунисту от меня надо было?.. Чего лютовал?
* * *
Отец, действительно, не понял, почему лютовал старшина. Мне кажется, понял я: полная, безнаказанная власть одного человека над другим (обычно это происходит в армии) превращает человека или то, что казалось человеком, в скота.
Я понял это, когда отец под рюмку вспомнил (а может, и не забывал) еще один дикий случай. Тоже была зима, сорок третий год, Сталинград. На правом берегу Волги, где немцы, наши захватили плацдарм и сражались насмерть, сковывая крупные силы противника. Жизнеобеспечение "смертников", иного слова не придумаешь, а это пища, боеприпасы, оружие, осуществлялось по ночам. На практике "жизнеобеспечение" выглядело так: грузят на трех, четырех... может, пять бойцов необходимый припас, и ночью через Волгу по льду бойцы переправляют припас на плацдарм и возвращаются обратно. Если повезет.
Правда, немцы не такие идиоты, как в "Семнадцати мгновениях весны". Они сразу поняли, как, в какое время и откуда идет подпитка. Над Волгой на этом направлении всю ночь висели осветительные ракеты. Это такая специальная ракета с парашютиком. Ее выстреливают, и она висит пятнадцать-двадцать минут, в зависимости от потоков воздуха. Волга вся - как на ладони. Любое шевеление - и сразу шквал огня. Поэтому перебраться с берега на берег с грузом - почти смертный приговор. Трупов наших "снабженцев" на этом направлении, на льду, лежало раза в три больше, чем тех, кто закрепился на плацдарме. Но плацдарм был важнее. За ценой тогда, действительно, не стояли.
Выбор уже второй раз пал на отца. На него надели маскхалат, повесили, как рюкзак, двухведерный термос (суп, щи, борщ?), и группа из пятерых "снабженцев" ступила на лед. Посовещавшись, "снабженцы" решили, что пробиваться группой - пустой номер. Накроют всех и сразу. Поэтому решили разойтись на пятьдесят, сто, двести шагов друг от друга и с промежутками во времени пробиваться поодиночке.
Не стану вдаваться в подробности, но отец (всего-то двадцать с небольшим) поступил, мне кажется, разумно. Пополз там, где больше трупов, где можно затеряться, укрыться от огня... и дополз. Но термос оказался прострелен в трех местах. Вся жижа (бульон) вытекла. "Текло, - вспоминает, - прямо по мне, по телу. Но гуща, мясо ребятам достались.
Отдышался, отсиделся и - назад. Слава богу, добрался. Иду докладывать, а мне с ходу - в зубы. (Мордобитие в армии - дело заурядное.) "Сука... говнюк... педераст! Где остальные? Бросил товарищей! Пшел, сволочь, ищи!"
И снова на лед... коленом под зад".
Отец ползал по Волге почти до утра, от трупа к трупу. Хотя в лицо помнил своих "снабженцев" едва-едва. Никого, конечно, не нашел... расстояния огромные. Когда приполз назад, чуть живой, того, кто послал его на лед, самого в живых уже не было. "Никто даже не вспомнил, зачем я тут ползаю, вместо того, чтобы делом заниматься!"
* * *
"Был момент, - рассказывает отец, - когда я окоченел. Полностью. Я начал завидовать мертвым. Ждал, просто хотел, чтобы убили. Нарочно подставлялся. По траншее хожу в полный рост, весь на виду. Это не кураж, конечно... крыша просто поехала. А чего ей не поехать? Представь: штабель из трупов - сто метров в длину и полтора в высоту. Мороженые. Русские, немцы - вперемешку. Оборонительная линия. Чем окопы в мерзлоте долбить, лучше трупами огородиться. Перестрелка закончилась, привалился к этой "стенке" и - спишь. Или куришь. Можешь на луну повыть, если хочется".
* * *
Про бестолочь... Это все то, что исходило и от Москвы, и от полевых штабов с первого и до последнего дня войны. Приказы, инструкции, предписания, похоже, сочинялись под рюмку "Столичной".
Один из рассказанных отцом эпизодов произвел на меня ужасное впечатление. Засел, как гвоздь, вколоченный в голову. Однажды на марше батальон пехоты был расстрелян немецкими штурмовиками буквально за двадцать минут. Появление немецкой эскадрильи в воздухе обнаружили заранее. По колонне прокатился сигнал тревоги: "Воздух!!!" По этой команде обычно все рассыпаются в стороны по укрытиям - в канаву, за дерево, под грузовик... просто залечь. Но вопреки здравому рассудку прозвучала команда: "Шагом ... арш! Левой! Левой! Левой!"
После первой атаки штурмовиков треть батальона была выбита. Солдаты бросились врассыпную, кто куда. Но прозвучала новая команда: "Сомкнуть ряды! Ать, два! Ать, два! Запе-е - вай!" Кто не подчинялся, тех ударами приклада, пинками поднимали и возвращали в строй...
Через несколько минут, после нескольких заходов немецкой авиации все было кончено. Командир батальона, белый, как полотно, сидел на обочине посреди побоища около получаса. Потом достал "ТТ" и выстрелил себе в висок. Это были его команды, это он вопреки здравому смыслу заставлял сомкнуть ряды. Но в батальоне, разумеется, были люди, "синие околыши", кто отслеживал неисполнение приказов и докладывал о "неисполнителях" наверх.
Я спросил отца, кто и чего ради такие приказы сочинял? Он ответил просто: "Сначала Москва хотела шапками немцев закидать. А потом (это уже в действующей армии диагноз поставили), когда шапками не получилось, Москва пыталась "напугать ежа голым задом. Вы, дескать, по нам стреляете, а нам не страшно. Мы вас не боимся. Хер вам!"
Во время этой двадцатиминутной бойни отец залез под кучу трупов своих же товарищей и так спасся. Ну не говнюк ли, а? Вместо того, чтобы сомкнуть ряды и пугать ежа...
* * *
Сами по себе минометные расчеты обычно не видят цель, по которой ведется огонь. Глаза и уши минометчиков - так называемый корректировщик, который выдвигается на передовую, иногда за километр-полтора от батареи, занимает выгодный наблюдательный пост и по связи передает на батарею корректировочные данные.
Что произошло на этот раз, отец так и не понял. Батарея работала около получаса и за это время смешала с землей всю нашу пехоту, наступающую на высоту. Корректировщика и командира батареи расстреляли на месте, не допросив. Командиры расчетов все - в штрафбат; батарею расформировали. С отца тогда сорвали сержантские лычки. Но... остались вопросы: кто отдал команду начать наступление, не дожидаясь конца артподготовки? Почему, когда началось наступление, не был отдан приказ о прекращении огня? Ведь связь существовала? Только спустя полчаса, когда все было кончено, началось, как у нас это принято, "наказание невиновных и награждение непричастных".
* * *
С войны отец вернулся в двадцать два года, на костыле. Через неделю его вызвали в военкомат. В кабинете военкома сидел какой-то человек в штатском и долго буравил солдата глазами, не предлагая сесть. Оказалось, из НКВД. После дежурных вопросов предложил сотрудничество: докладывать обстановку, кто какие разговоры ведет, выявлять подозрительных личностей и т.д. Солдат тоскливо молчал, смотрел в сторону. Какие такие личности? Все мужики на фронте, на многих уже похоронки пришли. Остались старики со старухами да бабы с ребятенками. И городишко-то... север Кировской области, кругом тайга, все население - семнадцать тысяч, и то до войны.
Он покачал головой.
- Не на кого тут... стучать.
Гэбист заиграл на скулах желваками.
- Ты, сучонок недобитый... Я тебя завтра же на фронт отправлю. Понял? Пшел вон!
Обошлось, однако. Потом отец вспоминал: "Это только мне казалось, что стучать не на кого, что подозрительных личностей нет, никто антипропагандой не занимается и заговоры не устраивает. В НКВД думали иначе... у них там план, машина должна работать. Вот смотри..." И отец начал загибать пальцы, пересчитывая соседей, дом за домом, подворье за подворьем до конца улицы: кто в какой семье по какой статье сидел. Или еще сидит. Городишко небольшой, все друг про друга все знают. Оказалось, в каждой второй семье кто-нибудь да сидел. Дед, сват, брат... сын, отец. А улица, словно в насмешку, называлась улицей Свободы.
На этой улице я вырос. Долгое время отсылал своим старикам письма по адресу: Кировская область, г. Омутнинск, ул. Свободы, дом 81. Сейчас дом стоит пустой. Но на обшиве осталась красная деревянная звездочка. Она означала, что здесь живет (жил) ветеран войны. Великой Отечественной, вошедшей в историю. И трагически неприглядной, кровавой и бестолковой, какой она осталась в памяти отца.
Лев КОЖЕВНИКОВ.
