Этого дня ждали долго. Под наступавший 1942 год Константин Симонов заклинал в "Правде": "Жди меня, и я вернусь. Только очень жди". Ждали всех.
Вернулось - не более половины.
Мирный майский ветер
Почему-то казалось, что это будет весной. "Я вернусь, когда растает снег..." - пели в кинофильме, вышедшем на экраны в разгар Сталинградской битвы. Но для фронтового солдата было все равно, когда это произойдет. Пусть в зимний, вьюжный день или сумрачной осенью. Лишь бы быстрее и - чтобы выжить. Но по законам войны сокращение сроков требовало дополнительной платы кровью. И это противоречие ощущалось в последние дни перед Победой особенно драматично.
2 мая под ударом советских войск пал Берлин. А в ночь на 7 мая в штабе Эйзенхауэра во французском городе Реймсе немецкими представителями был подписан протокол о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил на всех фронтах с полуночи на 9 мая. Победители договорились, что торжественный акт будет совершен несколько позже в Берлине под председательством советского маршала Георгия Жукова. Но на следующий день, 8 мая, весь мир уже праздновал окончание войны в Европе.
У нас об этом знали немногие. И - еще шли бои. Пусть уже вялые, как бы необязательные, не очень нужные для войны. И кровь еще продолжала сочиться из ран победившей армии.
Весь этот день я старался почти ежечасно делать короткие записи о происходившем вокруг меня, еще точно не зная, но уже чувствуя, что идут последние часы войны. Странички "полевой книжки командира", которые я для этого использовал, с почти стершимися карандашными строками у меня сохранились. Теперь я пытаюсь с их помощью восстановить в памяти пережитое в тот необычный день.
Берегите людей
С утра мы ведем затяжной, как осенний дождь, бой за населенный пункт Рыхтаржев - не то село, не то поселок по пути на Прагу. К нам он повернут длинным кирпичным зданием какой-то фабрики или склада. Оттуда ведут огонь пулеметы, прижав к размокшей многодневными дождями земле нашу сильно поредевшую пехоту. Впрочем, этот Рыхтаржев мы так и не взяли. Но на удивление спокойно, без обычных в таких случаях начальственных разносов клонился к концу этот безрезультатный для войны день.
А начался он с того, что утром командир батальона, которого я поддерживал своей батареей, пожилой, крутого характера майор, обычное уточнение задачи ротным завершил вдруг словами: "И людей берегите..."
И не просто так сказал, а, как мне показалось, с нажимом и особым значением. До сих пор по всем проводам только и слышалось: "Выполняйте задачу... какой там, к черту, пулемет? Нет никакого пулемета. Поднимайте людей в атаку..." И все такое прочее с различным накалом "командирского языка".
А тут вдруг - "берегите людей"... Экономить личный состав, конечно, нужно было и раньше. Так же, как экономили, к примеру, боеприпасы. Для будущего боя сберегали. А сейчас... Не будет, по всему видно, будущего боя. Теперь для жизни будущей сберечь бы эти чудом сохранившиеся жизни...
Пожалуй, именно тогда я по-настоящему ощутил близость предельного часа войны. Впрочем, тогда самые обычные слова и поступки приобретали особый смысл. Через много лет тогдашний батарейный телефонист вспоминал в своих записках, оставленных детям и внукам: "В разгар боя перебило кабель. Тут же кинулся бежать по линии, но командир батареи остановил меня:
- Подожди, пока не стихнет огонь, Сережа.
И то, что остановил - пожалел пацана, и то, что впервые по-домашнему назвал Сережей, до слез тогда меня тронуло".
Я забыл. А он вот запомнил. И, оказалось, на всю жизнь.
Война между тем продолжается...
Они только что волокли свою "сорокапятку" по раскисшей от многодневных дождей земле - несколько больших мужиков в промокших насквозь (сразу видно) телогрейках. Потом возились, устанавливая пушку на позиции. Что-то копали, протирали тряпками выложенные рядом блестящие, словно игрушечные, снарядики. Привычное, много раз повторенное дело.
Кажется, они не успели сделать и одного выстрела, как были обнаружены. Первые снаряды противника разорвались в стороне. Потом все ближе и ближе. У них еще не были готовы окопчики для укрытия, и они легли рядом со своим орудием. Наверное, надеялись, как каждый из нас в таком случае, что обстрел скоро пройдет, а эти разрывы не для них, не им предназначены. Но мне со стороны видно, что невидимый немецкий артиллерист старательно и, как мне кажется, по всем правилам пристреливает именно их орудие.
Перелет... Недолет... У артиллеристов это называется "вилкой". Потом еще разрыв, но уже ближе. Немец не торопится. Куда ему спешить? Ничем эта пушечка ему не угрожает. А время у него есть... Мы-то еще не знаем, а им уже, как потом выяснилось, был известен час прекращения огня. Еще разрыв... Еще.
Видно, как рядом с орудием падают крупные комья развороченной земли. И вот - прямое попадание. Какие-то ошметки медленно опускаются на землю. Может быть, клочья человеческих тел. Далеко откатывается сорванное колесо пушки. Эх, мужики, мужики! Кому нужны ваши смерти за несколько часов до мира?
- Артиллерист, - кричит мне сердито комбат. - К черту все твои "лимиты"!
И потом почти ласково:
- Дай по ним, сволочам, пару горячих! За мой счет.
У меня там все пристреляно заранее. Небольшая поправка в прицел и - "огонь". Лимита на снаряды впервые не соблюдаю.
Как всегда, испытываю жестокое удовлетворение, когда разрывы ложатся среди хорошо заметных на фоне неба черных фигурок. Вижу, как они загодя залегают, только услышав звуки выстрелов моей батареи. Когда ветер сносит в сторону рыжий дым разрывов, замечаю, что не все они поднимаются, чтобы бежать по косогору от преследующей их смерти. Не было у меня тогда к ним особенной ненависти. Как, наверное, и у тех рядом, радостными криками сопровождавших каждый мой удачный разрыв. Просто мы продолжали привычную работу - единственную, которую большинство из нас научилось делать хорошо.
Но пушечка, та давешняя, стояла перед глазами. Осознание жестокой бессмыслицы происходящего придет гораздо позже.
А все-таки мы выжили!
Поздно вечером того дня в одном из классов бывшей школы села Льготы, где расположился со штабом комбат, за столом учителя сидел уставший пожилой человек. За партами неловко пристроились ротные командиры и ближайшие помощники командира батальона. Все, что нужно было, уже сказано. Но они не торопятся расходиться. Это потом придет пора шального ликования. Сейчас все похоже на короткий отдых после тяжелого марша. Вот передохнут чуток, помолчат, натянут на головы неказистые, шитые из трофейного сукна фуражки и - снова в поход.
Но поход закончился. И - прощай, война! Эта удивительная, неповторимая жизнь...
В промерзших окопах, дымных блиндажах, у скупого костерка... И всегда рядом со смертью. И - прощайте, павшие товарищи. Те, кого не забыть по самую смерть, и те, чьи имена уже никогда не вспомнить. До этого часа вы оставались с нами хотя бы потому, что горькая ваша судьба в любой момент могла настигнуть каждого из нас. И потому еще, что мы все это время жили теми заботами и тревогами, с которыми вы ушли из жизни. Теперь - прощайте!
Нас ждет новая жизнь, которая сейчас представляется нам бесконечной. Трофейные часики на наших руках отсчитывают последние минуты войны. Уже позднее я прочитал строки стихотворения Александра Твардовского, в которых так точно угаданы тогдашние чувства фронтовика:
Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие
не пришли с войны,
В том, что они -
кто старше, кто моложе -
Остались там,
и не о том же речь,
Что я их мог,
но не сумел сберечь,
Речь не о том,
но все же, все же, все же...
...Потом комбат поднялся, надел полинялую фуражку. Устало улыбнулся:
- А все-таки выжили, черт побери!
Сказал не то чтобы торжествующе, скорее удивленно, точно еще не вполне веря в реальность происходящего.
Война кончилась. Точка
Поступил необычный приказ: по особой команде выпустить "в сторону противника" боеприпасы, которые будут обременительным грузом в предстоящем форсированном марше. У нас их порядочно. Ведь экономили же, накапливали правдами и неправдами на "черный день". Но ни черного, ни другого дня войны уже не будет. Теперь они просто излишний "груз". И ровно в полночь огонь всех видов прекратить.
С утра же быть в готовности преследовать противника, если он откажется сложить оружие и будет уходить на запад. По телефону даю указание на огневую позицию своему единственному взводному Николаю Косареву. Он долго не может понять меня. Снарядов вечно не хватает, а здесь - "в белый свет, как в копеечку".
- Это что, старший лейтенант, конец? Отвоевались? - наконец осторожно догадывается он.
- Не знаю, - отвечаю. - Кажется, что-то в этом роде. Но ты об этом не думай сейчас, Косарев. Для нас война еще не кончилась.
...Без четверти полночь. Последние мгновения перед завершающими залпами войны. Стараюсь представить себе, что сейчас происходит на моей батарее. Да то же, что и всегда, наверное, в последние секунды перед открытием огня. Подрагивая от ночной прохлады, а пуще от волнения, наводчики всматриваются в поблескивающие кошачьими глазками ночные точки наводки. Звякнули затворы орудий.
- На-атянуть шнуры! - срываясь на фальцет, кричит Косарев.
Наводчик берет в руку конец пускового шнура и отходит на пару шагов от орудия, ощущая тугое сопротивление готового сорваться ударника. Еще несколько мгновений, и - эта страшная, грозная команда "огонь"...
И тотчас же вспыхнули, заметались позади всполохи залпов десятков батарей. Сперва редкие, они скоро сливаются в одно дрожащее зарево. А вслед, чуть запаздывая, застучали перебивчиво, точно наперегонки, выстрелы. И уже там, на стороне противника, бесятся вспышки разрывов и тянет оттуда кисловатым запахом сработавшей взрывчатки. Ожил запрятанный в темноте наш передний край. Обозначился очередями трассирующих пуль, короткими выстрелами батальонных пушек. Задумчиво склонились над землей огненные факелы осветительных ракет. Это наш прощальный салют войне, кровавой победе, павшим боевым товарищам.
Проходят отведенные минуты на то, чтобы избавиться от излишнего теперь груза боеприпасов. Огонь постепенно, точно нехотя, стихает. Но рядом с нами все еще ведет огонь одинокий пулемет. Он продолжает воевать. Очереди - то очень короткие, в несколько пуль, то подлиннее. То задумчивая пауза между ними, то яростная, торопливая скороговорка. Как будто он что-то хочет успеть сказать в последние мгновения уходящей войны. Мы неотрывно смотрим на медлительную стрелку часов и одновременно сосредоточенно прислушиваемся к пулемету. И в тот момент, когда обе стрелки сошлись на цифре "двенадцать", пулемет умолкает.
Все. Война кончилась! Точка.
Час Победы
Страна ждала.
Перед полуночью московское радио предупредило, что передачи будут продолжены до двух часов. Миллионы людей гадали, как, какими словами об этом будет сказано и что будет после.
Ждали, что о наступившем мире объявит сам товарищ Сталин. Может быть, даже с Мавзолея. Какие слова найдет он, чтобы разделить со своим исстрадавшимся народом радость и боль одержанной Победы?
Украинский писатель Александр Довженко мысленно видел упавших на колени в едином порыве тысячи людей на Красной площади, а вслед за ними - миллионы по всей России, тех, кого в критический час на краю катастрофы государства вождь назвал братьями и сестрами. И замрет страна в скорбном и величественном молчании.
Но сообщение о подписанной в Берлине капитуляции вермахта прочитал торжествующим, на пределе эмоционального срыва, голосом главный глашатай государства Юрий Левитан.
Час Победы.
Указом наступивший первый день мира был объявлен праздником. Но так его называли разве что в официальных случаях. Все больше - День Победы. Самый длинный день двадцатого века.
Если бы можно было в тот ночной час охватить взором погруженную во мглу страну, мы бы увидели дрожащие огоньки, зажженные в миллионах человеческих жилищ по всему пространству России. С непостижимой быстротой дошла до каждого эта потрясающая, еще не осознанная вполне весть. Что чувствовали эти измученные непосильным трудом, лишениями, ежедневным ожиданием похоронки люди? Теперь вспоминают все больше охватившее людей ликование. Были, конечно, и шальная радость, и надежда на заслуженное ими более счастливое будущее.
Праздник со слезами на глазах
Но было и другое. Невидимый рубеж в этот миг теперь уже окончательно разделил мертвых и живых. И тех, кому выпало счастье ждать возвращения дорогих людей, и тех, кому уже никогда их не дождаться. Извлекалась из сокровенных (на этот случай) запасов еще довоенная "чекушка", но чаще - бутылка самопального пития. Не в силах оставаться один на один со своим волнением, люди шли друг к другу, угощались чем Бог послал, а больше молчали. Солдатские матери и жены, из кого состояло большинство населения российской деревни, собирались, чтобы поплакать и помолиться вместе.
А Сталин выступил по радио только в десятом часу, предваряя своей бесцветной речью грандиозный салют из тысячи орудий. И ни одной минуты не нашлось, чтобы почтить всеобщим молчанием память о павших.
Не могло всесильное бдительное государство оставить своих подданных наедине со своими чувствами. И радость сразу же была возведена в обязанность советского патриота.
Известный писатель призывал в первом же послевоенном номере "Правды": "Отдадимся до конца нашей радости. Радость - выше горя, больше горя". Поэт возглашал: "Я славлю смерть во имя нашей жизни. О мертвых поговорим потом".
Долго же пришлось ждать этого "потом"! И не скоро в полюбившейся у нас песне будет осторожно сказано о "празднике со слезами на глазах". А славные ребята-поисковцы еще десятки лет будут находить в глубине заболоченных лесов кости бойцов, потерявших здесь не только жизнь, но и имя свое.
Трагедия мертвых завязывалась в тугой узел с трагедией выживших. В донесении полит-управления 1-го Белорусского фронта приводились слова старшего лейтенанта Корниченко (указывать инициалы считалось излишним): "У меня немцы сожгли дом, убили всю семью. Теперь у меня никого не осталось. Война кончилась, а я не знаю, куда идти и где найти родной уголок. Я бы убил каждого немца. Просто обидно, зачем им дают хлеб. Пусть бы перемерли все. Они это заслужили".
Иссушающая душу ненависть солдата, которого некому ждать с войны. А Лев Копелев, будущий известный писатель и правозащитник, провоевавший почти "от звонка до звонка", встретил Победу в штеттинской тюрьме (не немецкой, а нашего СМЕРШ), арестованный "за клевету" на Красную Армию. Он выступил против случаев самосуда над беззащитными людьми. Пусть и немцами.
Они бы тогда не поняли друг друга, эти два фронтовика. В тот майский день была закончена кровавая схватка на полях сражений. Теперь, через шесть десятков лет, подведена черта под ненавистью и недоверием - этой тяжелой инерцией войны...
А память о трагедии, разделявшей наши народы, теперь призвана объединять - как урок и предостережение перед вызовами и угрозами наступившего века.
* * *
...Еще долго будет длиться этот кажущийся бесконечным День. В глубине России и на еще не остывших от последних боев полях сражений. В хмельных встречах боевых товарищей и непростых раздумьях о будущем. Когда он завершится? Может быть, с последней военной сводкой от 15 мая... Или в час, когда на мокрую брусчатку перед Мавзолеем будут брошены штандарты гитлеровского рейха... Или в день, когда будет получена последняя похоронка... Или последняя весточка с именем Неизвестного солдата...
Но в жизни тех уже немногих, кто пережил войну, он останется навсегда.
Не пропустите самое интересное в Max и Telegram-канале газеты «Республика Татарстан»
Больше статей и новостей в «Дзен»
