Старинные часы с медными гирями и маятником пробили шесть вечера. Старческий дрожащий звук боя тихо угасал, словно зимнее солнце. Домом уже завладели сумерки. На стенах и потолке бабочкой колыхался отсвет пламени, бушевавшего в печи.
На улице сухим камышом шуршала поземка. Гудели электрические и радиопровода, и их гул, как декой мандолины, усиливался сосновыми стенами дома. Она раздвинула листья герани и посмотрела на улицу, но стекло заиндевело, на серебряной скани инея играл отблеск пламени.
Дочь еще не пришла из школы, зять ушел в контору, внучка, она знает, запоздала у подруги. А муж во дворе, перерывами доносится стук его молотка. Наверное, в какую-нибудь щель метет снегом, и он заделывает ее доской.
На печи стояла укутанная домотканым полотенцем эмалированная кастрюля с тестом для оладьев. Она переставила кастрюлю на покрытый цветной, протертой на сгибах клеенкой стол напротив устья печи, размотала полотенце. Кастрюля была теплая, словно гнездо под насиживающей яйца гусыней. Надела белый фартук с множеством прожженных угольками дырочек. Кочергой перемешала догорающие головешки и бросила на крупные угли пять дубовых тяжелых поленьев. Сизые язычки пламени стали облизывать их, точно корова новорожденного теленка, и вскоре под сводом печи с новой силой заполыхал огонь, освещая противоположную стенку и потолок дрожащим маревом света.
Пододвинула алюминиевую кружку с желтым маслом ближе к огню. Масло подтаяло, и она намазала им сковороду пучком гусиных перьев. Масло закипело, вздулось пузырьками. В теплой тишине слышались то шипение масла, то прострелы угольков, то звяканье сковородника о сковороду. Временами жаркие угольки выстреливали на нее из устья печи, словно светлячки на фонарь, и она вдруг на мгновенье увидела себя молодой, стоящей под звездопадом в безлунную августовскую ночь. Теперь же она была совсем стара и не ощущала жара от багровой пасти печи. Видно, уже высохла вся.
И почудилось вдруг: из-под свода выскочил впряженный в телегу аргамак с огненной гривой. На телеге тесно сидят парни и мужчины. Худые плечи ее напряженно сузились, зрачки глаз расширились и пронзительно уставились на неожиданное, неясное и расплывчатое видение. Вот с телеги соскочили два парня и стали приближаться к ней, постепенно выпукло увеличиваясь, словно пара дубов на пригорке в утреннюю зарю. Они встали перед ней, смутные детали одежды не давали возможность увидеть, во что они одеты. Обуты же они были в сандалии с подметками из ремня - бывшего привода мельницы. Парни стояли неузнаваемо. Лишь голоса их звучали как будто бы очень близко, рядом. Она узнала их по голосам: эти парни были ее сыновья. Она с тем большим, суровым, молчаливым терпением, которое свойственно только матерям, ждала, пока они поднесли руки к нагрудным карманам гимнастерок и расстегнули железные пуговицы.
- Береги, мама, - сказал старший сын, улыбаясь из-под усов, и положил на ее протянутую шершавую ладонь серебряный полтинник.
Монета почти до блеска стерлась, лицо царя и знаки на ней едва угадывались. Младший сын положил на серебро брата свою монету, но с четким рисунком.
Затем они стали удаляться, пятясь, оставаясь лицом к ней, сели на телегу, и огнегривый аргамак помчал их всех на вечность в огонь, откуда они вновь появятся неизвестно когда, но всегда, пока она жива, и каждый раз только из огня.
Вернемся, не вернемся-а-а,
Прощайте, родненькыя-а-а...
***
Два вражеских солдата на безжизненном поле сражения рылись в карманах мертвых - чужих и своих солдат. Чтобы обшарить карманы, удобны мертвые: никогда за руку не схватят. Мертвым уже не нужны часы, сигареты или серебряные портсигары. А живым они пригодятся и сегодня, и завтра. Им позволено один раз в месяц отправлять домой бесплатно посылки.
Кажется, в нагрудном кармане этого старшины с усами, тело которого наполовину утонуло в полной мутной водой воронке, что-то есть. Мародер расстегнул дутую пуговицу его кармана и вытащил из него бумаги, исчерченные вязью незнакомых букв, - кажется, письма. Он бросил их на лиловую от крови грязь, перемешанную с мокрым снегом. Затем вынул металлический кружок, кажется, монету. Но странно: почему с дырочкой с краю? Под еле заметным двуглавым орлом цифры: 50 копеекъ. 1896 г. Мародер перевернул ее, но тут кто-то схватил его за кисть. Он едва слышно захихикал, полагая, что таким образом шутит его напарник Мюльке, промышляющий вместе с ним. Хотел выпрямиться, но не смог - его тянуло к земле. Только сейчас он заметил, как медленно растаял свежий снежок, упавший на темно-карий зрачок старшины с пышными усами. Мародер испугался, почувствовав на себе пронзительный взгляд снизу, идущий из какой-то глубокой мглы. Старшина неживым уже взмахом облепленной грязью руки коснулся монеты на кончиках пальцев чужих рук, и монета с чуть слышным щелчком упала на подернутую не растаявшим снегом воду, оставив на ней продолговатую дырочку.
На открытый глаз старшины из белого мрака упала снежинка и замерла, не растаивая...
Из другой монеты румын Константин из похоронной команды Бухенвальда смастерил себе мундштук. Он подобрал его, когда просеяли легкую золу через мелкую металлическую сетку и когда обер-лейтенант, зорко контролировавший их работу, на миг отвел глаза, чтобы посмотреть на кончик своей сигары, с которой он пальцем сщелкивал пепел.
***
Она медленно остановила взгляд на монетах шейно-нагрудного украшения - чулпы. Двух из них - самой верхней и самой нижней на месте не было. Ей показалось, что они дымятся на сковороде, превратившись в почерневшие оладьи...
Ахат ГАФФАР.
