"Детский отдых на черноморском побережье. Всего 300 усл. ед."
Из рекламы.
В шесть часов утра, как всегда, прозвенел звонок - подъем! - сработала сигнализация: у соседей открывали склады магазина.
Вовка, тринадцатилетний мальчик, живущий вместе с ребятами в подвале центра города, всегда в это время вставал (дел было много), но сегодня не встал: сильно болела голова - то ли после вчерашней драки с бомжами, то ли от настоя, который он принял, чтобы успокоиться и кайфануть.
Сквозь единственное грязное оконце доносился грохот проходящего трамвая. Было холодно и сыро, пахло мышами, плесенью и туалетами. Но это было все же жилье, не улица, жить можно.
Вдруг Вовка вспомнил, что сегодня Рождество, а значит, можно хорошо заработать и подкормиться. Раскидав одеяла, старые мешки и еще какое-то тряпье, он резво соскочил со своего топчана, включил свет и скороговоркой привычно прошептал: "Господи, дай мне силу переносить утомление наступающего дня и все события в течение его..." Затем принялся было за стряпню, но передумал и закурил первую с утра, самую "сладкую" сигарету: хорошо стало, тепло отдалось и в голове, и в ногах. Потом вскипятил воду и заварил суп из пакетиков; нашел хлеб, закрытый от мышей в железном ящике, нарезал...
И только тогда стал будить Кольку и Рустика, своих младших товарищей, которые спали здесь же в коробках из-под холодильников "Stinol": тепло, сухо, но мыши быстро прогрызают. Проснулась и залаяла неказистая, хромая, но веселая и ласковая, похожая на лисичку собачка Машка.
Поели все из одной банки, попили чайку. Вовка дал своим ребятам "Сникерс", третьего дня заначенный, а сейчас сгодившийся. Они, бедолаги, неопытные еще, ничего не умеют сами; недавно их, мытарей, Вовка подобрал на вокзале: пожалел, приютил, - сам был таким когда-то. Объяснил малышам задачу:
- Идем сегодня в церковь на работу; слушать меня, помогать, далеко не отходить.
Не спеша, тщательно оделись - постой-ка на морозе весь день! Вид был у всех нормальный, всамделишный: чумазые, худые лица мальчишек располагали к жалости.
Пошли. Народу в церкви и близ нее было полно. Внутрь поэтому не совались: бесполезно, выгонят. Устроились снаружи, встали на подходах... К ним попыталась пристроиться целая стайка мальчишек-чужаков, но их тут же прогнал Друган - взрослый уже парень, местный авторитет, "крыша" и "хозяин" Вовкиной компании. Оглядевшись и дождавшись подхода старушек, Вовка потянул:
- Подайте, Христа ради, на пропитание... Дай Бог вам здоровья... Спасибо... Дай Бог здоровья...
Компаньоны поддерживали, как могли. Старушки давали кто деньги, кто конфеты, кто пряники, а кто и ничего не даст, молча пройдет. Но чаще все же улыбались и говорили участливо: "Возьмите, сердешные..."
И пошло, и пошло... Вовка от мелькавшего народа, гомона и суеты словно отключился: не чувствовал ничего и не видел никого, проделывал все механически. Сам он был далеко-далеко, там, где были живы мать, бабушка, где был раньше и отец...
***
Мать его, молодая и красивая женщина, работала на военном заводе. Но завод вскоре ликвидировали, а ее сократили. Помыкалась она по базарам, пыталась торговать, но ничего у нее не вышло, и стала она попивать, а потом совсем спилась и померла. Отца своего Вовка не помнил, слышал только, что сидит он в тюрьме, а за что - не знает. Вовку с сестренкой Катей забрала к себе в деревню старая уже бабуля, последняя из всей родни. У нее жилось хорошо: своя изба, сад, огород. Бабуля была очень набожная и внуков приобщила, как могла, к вере: часто в церковь ходили, молились.
Но правильно в народе говорят: "Пришла беда - отворяй ворота". Не стало вскорости и любимой бабули - ушла в мир иной. Ребят определили в детский дом, откуда Вовка благополучно сбежал. И начались его скитания по базарам и вокзалам, с бомжами да с цыганами. Кличка за ним прицепилась - Монах, потому что он никогда не матерился и не пил вина, да и воровать не мог (помнил бабулины заповеди!) и часто молился, как мог. Молиться Вовка любил - это его успокаивало и вселяло уверенность и надежду, но из-за плохой памяти (учился он слабо, за что над ним и смеялись, и насмехались) помнил слова плохо, забывал и путал, поэтому повторял короткую, любимую молитву: "Во имя Отца, Сына и Святого Духа аминь". Скоро уже пять лет, как Вовка бродяжничает: заберут, бывало, его в милицию, доставят в приют, где добрые люди, похожие на его бабушку, отмоют, накормят и оденут, но вскоре Вовка опять убегал на волю - там привычнее, свободнее. Так повторялось вновь и вновь, пока Вовка не набрался опыта и не заматерел. Улица стала теперь его домом.
Книжки читать Вовка не научился, зато мог прочитать бесчисленные уличные вывески и рекламы: "Макдоналдс", "Альфа-банк", "Казино", "Не дай себе засохнуть". Писать Вовка тоже не мог, о чем очень жалел, ведь ему давно хотелось написать письмо отцу, может, жив где.
***
Вовку заставил очнуться низкий, гнусавый голос Другана: "Монах, спишь, что ли? Гони бабки!" Отдал ему, гаду, большую часть заработанных денег - иначе нельзя, забьют. Вовка хорошо запомнил предыдущие "уроки" этих друганов - бьют до полусмерти. Но выручка сегодня была приличной: можно куда сходить, и на еду останется, да и на баню отложить...
Дети, довольные и усталые, отправились к себе "домой", завернув по пути в кинотеатр, где посмотрели американский фильм про любовь, с голыми тетками. "Классный, блин, фильм!" - сказал авторитетно Вовка своим товарищам, а те стали проситься еще в салон игровых автоматов.
- Завтра на что жить? Что кушать будем? Хватит! - отрезал Вовка. - Пошли к себе.
Через полчаса Вовка по-хозяйски расположился на деревянных ящиках, приготовил праздничный ужин: лапшу с "Галиной Бланкой", чай с конфетами "от пуза". Колька и Рустик, хрустя и причмокивая, быстро опустошили банки. Заулыбались. Согрелись. Да и Машке много досталось.
Вовка смотрел на розовые лица ребят и вспоминал, как неделю назад он еле отходил их: какой-то гад научил этих пацанов дышать из пакета с бензином. Рвало их потом, задыхались. Молоком еле отпоил.
Вечерело. Ребята клевали носами, засыпая. Вовка осторожно уложил их в огромные коробки, заменив утренние тряпки на сухие и теплые. Сверху накинул пальтишки. В ногах расположилась Машка. Во сне дети улыбались, подергиваясь то руками, то ногами. Машка тоже поскуливала и подрагивала...
Сыро. Наверху гуляли. Мощные колонки били ритм, визгливо извергая:
Обними меня скорей,
Увози за семь морей,
И целуй меня везде,
Восемнадцать мне уже...
Вовка докурил последнюю сигарету, допил остатки пива. Лег, укутался, но не спалось: любил он в эти минуты перед сном подумать, помечтать... Мечтал он о том, что кто-то его скоро усыновит, если, конечно, отец не объявится; что этим летом поедут они с Колькой и Рустиком в деревню, побегать там по полям, погулять по лесу, попариться в бане, где отмоются наконец Колькины прыщи да бородавки. Или поехать на Черное море, поступить в мореходное училище, стать моряком (когда-то, давно уже, Вовка ходил в заводской клуб юных моряков, но его вскоре закрыли), а может быть, и капитаном...
...Засыпал Вовка вполне удовлетворенный. На дню у него выдалось сегодня много удач: утаил от Другана часть выручки; в церкви их сытно накормили обедом; кино американское посмотрели; в подвал к ним никто из бомжей не вломился; голова сильно болела, но прошла; свечку за упокой души матери и бабули поставил. Прошел день, ничем не омраченный, почти счастливый. Вовка спал. Снилось ему, что сидит он в родном доме чистый, после бани, в свежей рубашке, на кухне. Мать, веселая и нарядная, наливает ему полную тарелку любимого горохового супа и ставит ее перед Вовкой на стол. Что-то говорит и гладит по голове. Бабушка рядом сидит и плачет... Вовка поел и привычно помолился: "Благодарим тебя, Христа Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ: Не лиши нас и небесного Твоего Царствия. Но яко по среде учеников Твоих пришел если, Спасе, мир дая им, приди к нам и спаси нас..."
Юрий СЕРГЕЕВ.
