"Поутру, проходя мимо, увидели, что смоковница засохла до корня.
И, вспомнив, Петр говорит Ему: Равви! посмотри, смоковница, которую ты проклял, засохла".
(Мф.11,20-23)
Когда Фридрих Ницше в известном афоризме "Бог умер" возвестил о страшном отказе людей от Бога, его современники еще пытались найти замену в человеческом разуме, ведь, как поется в песне Булата Окуджавы, "Мне надо на кого-нибудь молиться...". Однако вера в разум сменилась его критикой. Пустынное безблагодатное пространство постмодерна отказало даже обожествленному Просвещением разуму в праве на существование и заменило его на разум интерпретативный, направленный на бытовое, сиюминутное общение. Зачем искать истину в споре, если можно просто перебрасываться версиями и в потоке непринужденного общения получать кайф!
О том, что один и тот же текст может быть истолкован не просто по-разному, но с диаметрально противоположных позиций, невольно вспоминаешь и когда читаешь аннотацию к фильму Кирилла Серебрянникова "Изображая жертву": "Живет себе парень по имени Валя, вроде университет окончил, а подвизается в "ментовке", изображая в ходе следственных экспериментов жертв уголовных преступлений. Уморительно смешной фильм, где в роли убийц выступают звезды отечественного кино и шоу-бизнеса. Сумасшедшее действие, жесткий современный язык, комедия, где даже настоящие преступления превращаются в лихой стеб".
Вроде бы все так, и кто-то, зацепившись именно такой рекламой, как раз и заинтересуется фильмом и посмотрит и вложит свою трудовую копеечку в чью-то прибыль. К счастью, мне пришлось посмотреть этот фильм раньше знакомства с данной аннотацией, и он показался мне достаточно тенденциозным для нашего время- и мирочувствования. Я не стала гасить возникшую потребность исцелиться от боли фильма, осмыслить этот несомненно художественный факт, который некий современный зритель, конечно же, может интерпретировать и как "лихой стеб". Видимо, прав испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет, когда пишет, что "...аспекты - это "рожи", которые корчит нам реальность. Корчит она, но ведь корчит-то нам". Кто мы? Неужели кривое зеркало, которое способно уродство, достойное сочувствия, превратить в объект веселого смеха? Да!
XX век сформировал совершенно новый социально-психологический портрет безблагодатного человека, живущего здесь и сейчас, с новым мироощущением, где свобода понимается как эгоистическое своеволие - делаю, что хочу.
Русский философ Константин Леонтьев еще в XIX веке чувствовал и предрекал постепенное формирование однородного ума людей, счастливых в своей однородности и одинаковости, отрицающих религиозную этику, утверждающих себя в своем стремлении к роскоши и удобству.
Русский мыслитель того же XIX века Н.Федоров уже тогда называл Европу "цивилизацией молодых". Сыны, снявшие с себя долг перед отцами, способны обосновывать вседозволенность как жизненную норму. Сегодня мы являемся свидетелями примет этой "цивилизации": легализации насилия, затопившего искусство, культ тела, утверждение тем криминала, извращений, безумия, будь то кино, театр, живопись, музыка или скорее то, что ими когда-то называлось.
"Безнравственность ныне стала ширпотребом", - с грустью констатировал Ортега-и-Гассет в XX веке. К сожалению, в веке XXI-м разрушение духовности происходит с головокружительным ускорением.
На смену человеку разумному приходит человек играющий, развлекающийся, наслаждающийся неопределенностью. Игровая вероятность как мера превращения возможности в действительность лишает человека таланта прогнозировать и связывать воедино прошлое, настоящее и будущее. Да это и не нужно в том виртуальном мире, который затягивает душу, где коммуникация не средство для достижения личностного совершенствования, но самоцель, ради удовольствия непринужденного, часто внесмыслового общения (вспомним виртуальные чаты или якобы интерактивные заигрывания теле- и радиоведущих со зрителями и слушателями)...
Разум отказывается от поиска истины, вместо понятий "причина", "исток" вводится понятие "след", а "сущность" заменяется "резомой" (поверхность).
Фильм "Изображая жертву" корчит нам "уморительные" рожи, и хотя поверхностный взгляд найдет в этой ленте все привычные атрибуты, столь желанные для современного массового сознания, однако здесь есть и такая глубина, которая достойна истинного искусства.
Заметны сюжетные переклички с "Гамлетом" Шекспира. Сын, который страдает от "посещений" умершего отца во сне, и мать, которая собирается выйти замуж за брата отца. Однако эти переклички резомные, нет ничего общего между страдающим Гамлетом и героем фильма Валей, который, кажется, вообще не способен чувствовать. Страх перед жизнью, который появился еще в детстве (отец бросил его в воду, чтобы научить плавать, но тот стал тонуть), и ирония, в данном случае как "притворство", компенсирующие внутреннюю слабость и неуверенность в жизни, - вот два состояния, из которых состоит его душевная материя.
Кажется, фильм пародирует событийное ядро "Гамлета", однако, как только мы соглашаемся с этим, возникает внутреннее возражение, призывающее усмотреть какую-то более глубокую связь шекспировской трагедии и сюжета фильма, оформленную мыслью великого драматурга о том, что порвалась связь времен...
Эпилог фильма блестяще демонстрирует это. В одном из снов-воспоминаний или "наяву", ведь весь фильм построен на ощущении виртуализации жизни героя, отец бросает его, уже выросшего, но не повзрослевшего (мертвые не растут) в воду, ласково уговаривая: "Не бойся, сынок!", но герой тонет... Родители словно бросили своего сына в жизнь, и он, побарахтавшись в ней определенное количество лет, тонет, совершая преступление, не поняв даже, что он совершил. Диагноз его существования - неспособность к жизни, несовместимость с ней. Почему такое происходит, авторы фильма не объясняют и дают возможность самому зрителю подумать о судьбе молодого поколения, барахтающегося и медленно тонущего на глазах любящих родителей, которые не понимают и не чувствуют трагедию их мертворожденных детей.
Тот же диагноз ставит и другой фильм, с иным замыслом и иной эстетикой. Герои фильма Ивана Вырыпаева "Эйфория" -Ромео и Джульетта XXI века, безжалостно расстрелянные мужем героини, современным Отелло, - тоже не живут. Она - в неизменном красном платье (немой крик среди земного пепелища) словно "прибита" обстоятельствами к дому, просторному, затерявшемуся в прожженной от солнца степи под Волгоградом, а Он мечется на своем стареньком "москвиче" с привязанными к багажнику старыми досками (в хозяйстве пригодятся) по высохшим дорогам. Камера постоянно поднимается над выгоревшей, безжизненной землей, сплетениями пыльных, белых от солончаков дорог, рождая ассоциацию с артериями словно обескровленного тела земли, из которой, как ее неотъемлемая часть, вышли и сами герои. Жажда влаги, физическая и духовная, бросает их друг к другу. Образ реки, по которой они плавают на деревянной лодчонке и которая поглощает их, расстрелянных вместе с лодкой, не случаен в фильме о душевном томлении и жажде. В тот момент, когда продырявленная пулями лодка идет ко дну, героиня еще жива, но, "прибитая" ко дну лодки телом уже неживого возлюбленного, она безразлично переходит в небытие, потому что не понимает разницы между смертью и жизнью, ибо, в сущности, не жила...
Для героя фильма "Изображая жертву" также размыты границы между жизнью и смертью. В ходе следственных экспериментов, которые снимает на видеокамеру сотрудница в милицейской форме, он "как бы" вынужден проживать жизни жертв, убитых и замученных преступниками, которые, в свою очередь, с омерзительной, доходящей до абсурда готовностью показывают, как совершали свои действия, не чувствуя при этом угрызений совести. Здесь много фрагментов, которые и характеризуют фильм как комедию, однако смех зрителей, вызванный показом некоторых вроде бы "потешных" деталей, можно расценить как попытку вытеснения страха и ужаса перед плодами бездуховности. И если "пародия" в переводе с греческого "пение наоборот", то жанр фильма К.Серебрянникова - это комедия "наоборот". В то же время, если зритель сам из племени "мертворожденных" и понимает все наоборот, то в этом случае, очевидно, фильм будет оцениваться адекватно заявленному жанру, что также является диагнозом времени.
В финале герой Валя, которому по ходу фильма мы даже готовы были сочувствовать, "не моргнув глазом" убивает всех самых близких ему людей: мать, отчима, свою будущую жену с ребенком во чреве. А потом так же, как и те преступники, жертвы которых он изображал, герой с готовностью рассказывает бывшим коллегам подробности своего преступления.
Для него, живущего виртуальной жизнью перед камерой, совершить убийство так же легко, как нажать клавишу компьютера, дабы в процессе компьютерной игры расправиться с жертвой.
Фильмы времен "цивилизации молодых" вряд ли могут обойти вниманием тему секса, и в обоих фильмах откровенные сцены не просто дань моде, но важные смысловые акценты, необходимые для воплощения идеи.
В своем эссе "Русский эрос" публицист Георгий Гачев отмечает, что секс невозможен на природе, в открытом пространстве - там господствует эрос, а секс, как показатель развитой чувственности "цивилизованного" человека, предполагает урбанистический пейзаж.
Эрос фильма "Эйфория" воплощается в жажде людей - детей природы, земли, выжженной солнцем и почти не способной родить. Не случаен разговор о редких дождях во время пожара дома героини, который поджег ее муж, вставший на путь мести, личного крушения и крушительства.
Противопоставление стихий создает материю фильма, в которую слабой нитью вплетаются судьбы героев. Вертикальная панорама (сверху вниз), где по высохшим дорогам-артериям двигаются затерявшиеся маленькие люди, часто дополняется новым, доселе не использованным в киноискусстве приемом "перелета". Объектив камеры, летящей над землей, вынужден постоянно "возвращаться" из стремительного обгона в остановившееся "земное" время, к героям и их окружению, для которых событие, кажется, заключено только в "соитии".
Герой и героиня, в отличие от их сверстников, стремящихся забыться в алкогольном или наркотическом дурмане, интуитивно хотят вырваться из плена "небытия", ожить, окунувшись во влагу реки, проникнуться друг другом.
В фильме "Изображая жертву" не может быть эроса, однако и секс здесь пародиен, что, впрочем, свидетельствует лишь о лексической целостности языка этой ленты.
Название "Изображая жертву" - тоже насмешка над истиной. Герой действительно изображает жертвы преступлений, но и сам он, и герои "Эйфории" на самом деле являются жертвами бездуховности современного бытия.
Фильмы И.Вырыпаева и К.Серебрянникова демонстрируют состояние "конца человека", еще живущего, но уже отжившего ввиду духовной кончины. И боль за последствия бездуховности в этих картинах столь велика и востребованна, что выдвигает данные кинематографические работы в ряд наиболее заметных явлений современного искусства.
Елена ЯХОНТОВА,
кандидат искусствоведения
Не пропустите самое интересное в Max и Telegram-канале газеты «Республика Татарстан»
Больше статей и новостей в «Дзен»
